Точка опоры. Выпуск третий - Елена Аврутина

Я подвел группу к росписи, опять выстроил ребят по полукругу и, перечисляя принципы академической живописи, почувствовал вдруг легкое беспокойство. Еще не отдавая отчета в причинах его, я невольно вышел из прострации, вникая в смысл плавно льющейся речи, но, охваченный все растущим беспокойством, сбился. Потом поправился:

— Простите, я хотел сказать, одним из самых долговечных видов искусства является мозаика.

Мы подошли к мозаике, и, рассказывая о свойствах смальты, я отчетливо наконец осознал — причиной моей взволнованности были ребята. Мы прошли на середину зала, остановились, и я пристально вгляделся в их лица. Ребята по-прежнему добросовестно слушали меня, следили взглядом за указкой, которую я направлял теперь в высокие своды, на золоченый орнамент, а между тем при взгляде на них создавалось впечатление, которое обычно при подобной встрече с незнакомым человеком выражается словами: «Кого-то он мне напоминает?..»

У последнего стенда мне уже нестерпимо захотелось задать ребятам один вопрос. Я быстро рассказал о судьбе музея в годы войны, показал фотографии поврежденных фрагментов живописи и рядом, на росписи, — эти же фрагменты в результате послевоенной реставрации, и — «на этом экскурсия заканчивается. Благодарю за внимание, всего хорошего. Выход направо».

Ребята неуверенно начали расходиться, а я подошел к столу администратора и расписался в журнале.

— Вадим Алексеевич, что с вами? Вы же не там расписались, — строго сказала, блеснув очками, наш молодой администратор Галина Константиновна. — Вы же поставили подпись свою в графе Малининой!

— Извините, — растерялся я.

— Что делать?! — пожала плечами Галина Константиновна. — Малининой придется потом расписаться в вашей графе.

Я вошел в бюро, сунул указку на место и сел в угол дивана. Экскурсоводы, ожидающие вызова «на группу», занимались в эти минуты своим обычным делом: кто читал, кто дремал, кто писал письма, Юрий Семенков, внештатный корреспондент какой-то многотиражки и одновременно внештатный экскурсовод музея, очень бойкий молодой человек, названивал по городскому. Напротив меня за стареньким канцелярским столиком сидели и разговаривали Таня Малинина, та, в чьей графе я ошибочно расписался, и Виктория Григорьевна Красицкая, пятидесятилетняя дама с рыжими, тщательно взбитыми, но, увы, с предательской проседью у корней волосами. Виктория Григорьевна слушала и вязала, а Таня, как всегда, рассказывала ей о своих неудачных годах учительствования где-то в Коми, куда попала по распределению после окончания института. При этом в ее блестящих серых глазках, казалось, стояли слезы. Она взволнованно говорила:

— …а он мне отвечает: «Ми ок тэд».

— А что это значит? — не отрывая глаз от вязания, спросила Виктория Григорьевна.

— Это по-коми значит: «Я не хочу». Тогда я говорю ему: «Ставлю тебе кык», — а «кык» — это по-коми «два», — и сразу после урока к директору школы с заявлением пошла. Объяснила ему: «Все. Работать больше у вас не могу!» — и на следующий день уехала. Сюда вернулась, а здесь как раз музей набор на курсы экскурсоводов объявил… — Таня помолчала, потом тихо добавила: — Я думала, умру без школы, но жива, — и как будто кто-то в этом сомневался, прижав к груди руки, повторила: — Я жива…

Мне стало вдруг душно, тесно, я переменил позу, открытым ртом сделал вдох, беспомощно оглянулся в окно, с трудом встал и направился к выходу.

— Что, на сегодня все? Богато жить стал, — засмеялся мне вслед Семенков.

Я прошел к столу администратора и обратился к Галине Константиновне:

— Я могу уйти сейчас?

— Можете, — с недоумением посмотрела на меня Галина Константиновна, потом добавила уже холодным административным тоном, — только, пожалуйста, ненадолго. Через час подъедут автобусы с туристами.

Спустившись со ступеней портика, я сразу же окунулся в душное, июльское пекло — ноги увязли в теплом, тягучем асфальте, глаза ослепило жаркое, будто заполнившее все небо солнце, тело охватил плотный, пыльный воздух. Но, жмурясь и задыхаясь, я видел спасительный островок — круглый сквер в центре площади.

Натыкаясь на разморенных жарой прохожих, проскочив перед самым носом лениво разворачивающегося автобуса, я пересек площадь и ступил на «остров».

Забытый всеми в эти минуты, сквер был пуст. Я сел на скамью, покрытую тенью от невысокой широкой яблони, закинул голову, закрыл глаза. Мелькнула мысль: «Хорошо бы посидеть здесь подольше, пока не схлынет волна туристов», потом неожиданно подумалось о ребятах. Наверное, сейчас, после музея, они галдят в каком-нибудь гастрономе, покупая конфеты, или, усталые, одуревшие от избытка информации, спешат к себе в гостиницу… А завтра, быть может, они уже в поезде будут ехать к себе домой, мимо городов, маленьких железнодорожных станций, вдоль полей, по длинным гудящим мостам над широко разлившимися реками, все ближе и ближе к…

И вот тут-то и мелькнуло передо мной: серый дощатый дом, от дома тянется, подобно отростку, такой же серый дощатый забор, а перед домом, на гладкой зеленой площадке, стоит турник… У турника мальчик в черных трусах. Узкая загорелая спина, две полукруглые тени под лопатками. Мальчик поднял худые руки — тени исчезли, — подпрыгнул и ловко ухватился за перекладину. «Считай, — говорит он, повернув голову в мою сторону, и я вижу его темный блестящий глаз. «Ра-а-з, два-а-а, тр-и-и… Теперь я». Болезненное ощущение в напряженных мускулах плеч, и, когда совсем невмоготу, я разжимаю ладони и падаю на твердую землю. Я подтянулся пять раз, а он — восемь. Так было всегда.

…За домом старая бочка с черной водой. В воде, колыхаясь, отражаются наши лица. Пахнет сыростью. Мы присутствуем при чуде. «Вот смотри, — говорит мальчик, — так — ничего не видать, а повернешь — чистое серебро». Это мы окунаем в воду покрытый снизу легким пушком лист белены. «Чистое серебро», — повторяю я. Восторг, удивление… Около бочки в сырой траве мелкие желтые цветы. Кто-то из нас с любопытством и неприязнью: «Куриная слепота. От нее куры слепнут…»

…В одной руке дудка, в другой горсть гороха. Мы стоим у мелкой узкой речушки на плоском песчаном берегу и выдуваем из дудок горошины. Маленькие кружки на воде. Я вижу — у него дальше. Потом дуем в небо, в облака. У него опять выше… Самодельные кривые удочки с толстой леской. Пробочный поплавок на воде. «Клевало!» — «Не ври!» — «Честное слово, клевало!» У него всегда клюет… И вдруг: «Бежим, он же задохнется!» Песок. Наши пальцы темнее песка. «Вот здесь копай. Дурак, мы же его так совсем закопаем… Ура! Живой, лапками шевелит…» Это большой зеленый кузнечик, которого еще утром мы ради интереса зарыли… Длинная песчаная дорога. По бокам — телеграфные столбы. Над проводами во все небо распласталась огромная синеватая туча, а на горизонте розовеет узенькая полоска заката. У обочины в розовом свете сидит мальчик