Точка опоры. Выпуск третий - Елена Аврутина

И на фоне гудков машин, скрежета тормозов, разговора двух мимо прошедших женщин: «Давай сядем на ту скамейку, пусть ноги позагорают… Фу, какая жарища!..» — я увидел, как бегу по дороге к розовой полоске, и прохладный вечерний ветер, тугой волной готовый подхватить в любую минуту, бьет в лоб, в грудь, в живот…

Я очнулся, и первое, что мне бросилось в глаза, это телефонная будка, стоящая на углу отходящего от площади переулка. Через минуту я уже звонил, глотая спертый воздух нагретой солнцем кабины:

— Пожалуйста, Ирину Владиславовну из вычислительного сектора… Ирина, привет, это я. Здравствуй. Слушай, у меня появилась замечательная идея…

— Что с тобой? — перебил голос Ирины. — Ты что так дышишь? Бежал от кого-нибудь?

— Да нет. Слушай, я знаю теперь, куда ехать в отпуск. Насчет юга я передумал. Едем в Голубково.

— Куда?

— В Голубково. Это деревня в Ярославской области.

— Не понимаю. — В голосе Ирины послышалось недоумение. — Это что-то новенькое. Объясни толком, что за деревня. Пляж там есть?

— При чем здесь пляж? — оторопел я. — Я не помню этого.

— Тогда о чем речь?!

Маленькая старушка в белой панамке застучала кулачком в дверь кабины.

— Дело в том, — начал я, — что я был там в детстве…

— Ну и что же, — засмеялась Ирина, — мы все были где-то, когда-то в детстве.

— Понимаешь, там очень хорошо…

Ирина помолчала, потом сказала:

— Я верю, что хорошо, но ежели ехать, надо знать наверняка, как там с водой, с комнатой, имеется ли пляж…

— Ну при чем здесь пляж? — закричал я.

— Почему ты кричишь? — возмутилась Ирина.

Старушка опять постучала, шевеля за стеклом губами.

— Ладно, — вздохнул я, — приедешь — обсудим.

Я с грохотом захлопнул дверь будки, и старушка, отпрянув в сторону, прошамкала вслед: «Сумасшедший!»

Взвинченный разговором, я быстро пошел вдоль переулка, потом спохватился и повернул обреченно назад — к площади, к музею.

Вечером в пустой неприбранной квартире (мать недавно уехала на месяц куда-то за город к знакомой пенсионерке, с которой проработала в одном машбюро десять лет), усталый, уже остывший от дневной жары и волнений, я включил телевизор, уставился в кадры какого-то документального фильма, — голос диктора рассказывал о буднях рыбацкой бригады, и на экране рыбаки в брезентовых куртках вываливали из сетей на палубу гору мелкой трепещущей рыбы, — и вдруг подумал: «Где Женька? Куда он исчез?»

Если бы еще утром меня спросили: «Помнишь того Женьку?», я бы, наверное, сначала нахмурился; задумался, потом бы неуверенно улыбнулся: «Женьку, с которым, будучи студентом, в шашки играл?!»

В моем письменном столе лежали кем-то давно подаренные шашки. Когда говорить нам уже было не о чем, я доставал их и предлагал: «Сыграем?», и Женька охотно соглашался. Играл он хорошо, быстро и легко добивался перевеса. Я же, глядя, как Женька широкими узловатыми пальцами передвигает шашки, испытывал скуку, смешанную с легким раздражением к Женькиным всегдашним победам. Борису Земскому, сокурснику, который однажды застал нас за шашками, я так заранее все объяснил в прихожей:

— Ты не удивляйся, у меня турнир, — легкий смешок, — парень сидит, увидишь его — поймешь… Просто в детстве случайно были знакомы…

В этот вечер я вспомнил первую после детства встречу с Женькой.

Однажды мать сообщила мне:

— Представляешь, кого я сегодня встретила? Тетю Галю. Прохорову.

— Какую Прохорову?

— Помнишь, когда ты маленьким был, лет шести, мы с тобой после смерти отца три года подряд на все лето в Ярославскую область ездили, в деревню Голубково? Мне ее кто-то на работе порекомендовал, а Галя с Женькой своим туда к родственникам приезжала. Женька твоего возраста был, вы еще с ним горохом из дудок стреляли. Помнишь? Я сегодня ее в одном магазине встретила, за прилавком. Она продавщицей работает… Она меня сразу узнала, обрадовалась, про тебя спрашивала. Все же хорошая она женщина. В гости приглашала. Они с Женькой в том же доме, что и магазин, живут. Съездим?

Кажется, я долго отказывался, ссылаясь на занятия, потом, отчасти движимый любопытством, поехал.

Мы очутились с матерью в маленькой, тесно заставленной мебелью комнате. В центре стоял большой круглый стол с вазой посередине, из которой торчал букет красных бумажных роз.

Тетю Галю застали одну. Это была полная, высокая, краснолицая женщина.

— Ну Вадима-то, Вадима-то не узнать! — говорила она восхищенно. — Встретила бы на улице — не признала. Слава богу — пятнадцать лет прошло! Бороду отрастил, и с портфелем. Ну совсем настоящий ученый!

— А он и вправду без пяти минут ученый, — похвасталась мать, — университет кончает.

— Кем же ты будешь? — всплеснула руками тетя Галя.

— Историком, — скромно улыбнулся я, — а где Женька?

— Кто его знает… Я предупреждала его, что вы придете… Беда мне с ним… Женька — не то что ты, выпивает. — И тетя Галя длинно и жалобно рассказала историю, которая начиналась с того, как Женькин отец, вернувшись с фронта калекой, без ноги, контуженный, сидел все дни дома и пил. — Он и до войны непутевый был — выпивал, а тут уж совсем… Я думала, Женька родится — он в руки себя возьмет, образумится, а он еще пуще… Женьке лет десять исполнилось, он его в гастроном за водкой посылать начал, а потом, чуть Женька постарше стал, и ему рюмку нет-нет да нальет. «Выпей, сынок, за папку своего несчастного». А я весь день на работе, не уследить… Женька сначала пил из жалости, понемножку, а потом… В шестьдесят третьем Иван умер, Женька на завод пошел, а там дружки пьющие нашлись… Хоть бы ты, Вадим, повлиял на него, все ж дружок твой!

Я пожал плечами — что-то покоробило меня в этой фразе.

И вдруг на пороге появился среднего роста темноволосый парень, в каком-то допотопном зеленоватом костюме, с двумя тяжелыми складками вокруг большого припухлого рта. Он был явно навеселе, стоял на пороге чуть покачиваясь.

— Жень, ты посмотри, кто пришел! — крикнула тетя Галя.

Парень приблизился, пристально взглянул на меня, и только глаза его, небольшие, ярко-карие, обведенные четкой каймой темных ресниц, сразу стали знакомыми.

— Встретились дружки, — смеялась тетя Галя, — в гости теперь ходить друг к другу будете!

— А помните, как горохом из дудок стреляли? — вспомнила моя мать.

Я — ни звука. Женька глядел на меня пристально, долго. Потом улыбнулся, покачал головой, тихо сказал:

— Ну ты даешь, — и положил мне на плечо руку.

Я завернул до упора переключатель громкости телевизора, — судно медленно и бесшумно поплыло к горизонту, — и подумал: каким был Женька? За пять-шесть встреч нельзя узнать человека… Но я и не делал для