Точка опоры. Выпуск третий - Елена Аврутина

— Глупая, — выдавил я, — небось Чехова-то и в руки не брала.

С Лешей Куниным мы как-то однажды встретились на улице. Я приветливо ему улыбнулся, а он — всегда такой безобидный и добродушный, — явно узнав меня, посмотрел холодно и отчужденно, будто мы никогда с ним не были друзьями… Что касается Люси, то долгое время я мстил ей, смеясь в тесной компании над ее острыми коленками. Но не с Люсиного ли почина я так и не узнал Великой, всепоглощающей Любви, о которой столько написано и спето, что существование ее подчас кажется подозрительным?!.

А Женька? Куда он ушел? Где был в те минуты, когда перед Люсей я лез вон из кожи? Именно с этого вечера он больше не приходил ко мне. Как-то потом мимоходом я сказал матери: «Женька что-то не заходит», и мать также мимоходом бросила: «Надо к ним как-нибудь заглянуть». На этом все и кончилось…

Я вздохнул, прикрыл окно, быстро разделся, выключил торшер и лег. В сонном мозгу пронеслись неясные видения прошедшего дня, отрывки телефонного разговора с Ириной, и вдруг тяжелую дремоту пронзила прекрасная, светлая идея — поехать в деревню с Женькой! При чем здесь Ирина, подумал я, с ее дурацкими вопросами о пляже, с ее отчаянной привязанностью к многолюдному югу, к морским и солнечным ваннам?! Единственный причастный к этой поездке человек — это Женька. Как же я раньше об этом не подумал? Ведь если мы с ним поедем, тогда… Ах, болван…

Я окончательно проснулся, зажег свет и, глядя в потолок, развил эту мысль дальше… Мы будем ходить с ним вдвоем по деревне, выискивать старые знакомые места, уточнять, где что когда-то росло, лежало, стояло.

И вдруг Женька, посерьезнев, расскажет о том, что выпало на его долю с тех пор, когда у него было «всегда выше» и «всегда дальше». И потом я, вывернув себя наизнанку, признаюсь ему в том, в чем никогда не признавался себе: с тех самых прекрасных, светлых времен я что-то, где-то потерял. «Эх, Женька, я потерял! Прости»… И быть может, тогда, под ясным небом на зеленом просторе, разрезанном длинной светлой дорогой, это «что-то» вернется ко мне, и я схвачусь за него руками и зубами и больше никогда не выпущу и не потеряю…

Первой мыслью, с которой я утром встал, было — сегодня же разыскать Женьку. Я был почему-то уверен, что он в городе, и вначале не подумал, что у него могут быть свои планы на лето. «А если они есть, — решил я потом, — то мы вместе что-нибудь сообразим, придумаем, переиграем и в любом случае поедем». Уже опаздывая на работу, я отыскал в ящике туалетного столика старую записную книжку матери и, полистав истрепанные странички, наткнулся на адрес Галины Прохоровой.

День прошел, как в тумане, — в музее стояла страшная духота, был огромный наплыв экскурсантов, к тому же я чувствовал себя не выспавшимся. И только последнюю группу провел неожиданно на высоком подъеме. Группа была сборная, составленная Зинаидой Васильевной из одиночек.

Я говорил просто и увлеченно, как человек, показывающий своим издалека приехавшим друзьям родной город. При этом я получал огромное наслаждение, когда подыскивал и употреблял в тексте новые, не затертые годами слова, менял последовательность стендов и разделов, когда с легким волнением экскурсовода-новичка отвечал на обычные, немудреные вопросы. Я разговорился до того, что одна из смотрительниц стала мне издали показывать на пустой зал, призывая закончить экскурсию.

— Что-то вы сегодня сверх обычного, — сказала мне, убирая в стол журнал, Галина Константиновна.

— Приятная группа попалась, — улыбнулся я.

Я поднялся на последний этаж и позвонил в расположенную в лестничном тупике квартиру. Никто не подошел. Я позвонил еще раз. В квартире явно никого не было. Я вышел на улицу, купил в киоске газету, снова поднялся к квартире, снова спустился, походил взад-вперед по тротуару. В какой-то момент мне показалось, что в парадную вошел Женька, я взлетел наверх, в очередной раз позвонил, и опять за дверью была тишина.

Я вышел из парадной. Начало темнеть. И вдруг я сообразил, что в магазине могу встретить тетю Галю.

И действительно, как только я вошел в магазин, сразу же увидел ее за прилавком. Она стала еще толще, но как-то бледней, неопределенней. Мне стало вдруг почему-то неудобно подойти к ней и просто так поздороваться. Я выбил в кассе чек и подошел к прилавку.

— Молоко или кефир? — спросила тетя Галя, накалывая чек.

— Кефир, — быстро сказал я. — Здравствуйте!

Она подала бутылку, чуть нахмурилась, сказала:

— Здрасте.

— Вы меня не узнали? — заулыбался я, прижимая бутылку к груди. — Я — Вадим.

— А-а-а, — протянула тетя Галя, вглядываясь в меня из-под тяжелых, набрякших век, — теперь узнала, — и обратилась к стоящему за мной покупателю: — Чек давайте!

— Ну как живете? — спросил я. — Как Женька?

— Следующий, — отвернулась тетя Галя.

— Молодой человек, вы же мешаете работать, — строго укорила пожилая покупательница. — Отошли бы в сторонку!

Я посторонился и, вытянув шею, заговорил:

— Мне бы очень хотелось его увидеть! У меня к нему есть одно предложение… Когда он хоть дома бывает?

И вдруг тетя Галя крикнула мне в лицо:

— Нету Женьки!

— Что? — не понял я.

Маленькая женщина в черном халате, со шваброй в руке потянула меня за рукав:

— Ну чего пристал к человеку? — И поманила к двери. — Похоронила она сынка. Прошлой осенью, — сказала вполголоса.

— Не может быть, — прошептал я онемевшими губами. — Как же это?

— А так. Такси его сбило. Насмерть. Вон на том месте, — она указала худой рукой в окно, — домой шел. Выпивший…

— Как же это? — повторил я потрясенно.

Я обернулся к тете Гале, но ее уже за прилавком не было.

В выходной пришла Ирина, я первыми ее словами в прихожей были:

— Ты не представляешь, как меня напугал твой звонок! У тебя был такой голос, что я решила: ты уже от своих экскурсантов не в своем уме… Доведут они тебя когда-нибудь!

Потом она ушла на кухню и зазвенела там, загремела посудой.

Прислушиваясь к звону, я подумал: если тебя раздражает женщина, когда она в отсутствие твоей матери возится в доме по хозяйству, это значит — ты не хочешь, чтобы она стала твоей женой… Впрочем, сама Ирина тоже не выражает (по крайней мере, явно) этого желания. Когда-то она была замужем, потом разошлась и теперь на каждом шагу твердит, что дорожит своей свободой. Она довольна тем, что имеет — у нее хорошая зарплата, прекрасная