Точка опоры. Выпуск третий - Елена Аврутина

— Барахло держите! — закричал он, заметив, как зашевелился и пополз в лужу тюфяк.

Поздно. Над лужами полетели клочья бумаги, тряпки. Оранжевой птицей взметнулась выше сосен косынка. Толик погрозил кулаком уходящей в тучи стрекозе.

— Сапожники!

Небо насупилось, одинокая снежинка-разведчик обошла по кривой площадку, резко засвежело.

— Рябов, гужуйся рядом, — закричал от костра остряк Сашка. Что еще ему оставалось: опять не улетел.

Разбрелись вокруг площадки за вещичками. Худенькая глазастая женщина упрашивала:

— Да перестаньте же, товарищи, мы сами, право, неудобно!

— К неудобствам теперь вам привыкать придется, — ворчливо заметил Рябов, выковыривая из грязи плюшевого барбоса.

— Не впервой, — улыбнулась глазастенькая.

«Симпатичная», — отметил про себя Рябов.

— Чьи будете? — зацепился вопросиком для начала разговора.

— Из управления геологии. Переезжаем.

Посеял гнусненький дождишко вперемежку со снежными мотыльками. Толик поежился.

— А с жильем как?

— Обещали. — Женщина опять улыбнулась доверчиво.

К ее ногам жались два гномика в потешных вязаных капюшончиках, глазастенькие, в мать. Рябов неуклюже сунул им барбоса.

— Вот.

— Мика! Мика! — защебетали гномики.

— Отстирается он, — гукнул Рябов и захрустел валежником.

«За болотом сяду», — сказал прошлый раз Витька. Надо было поспешать. С запада зазудел металлический комар. Толик побежал.

Нижняя половина почтового вертолета — защитного цвета, верхняя — красного, за что и нарекли его «красной шапочкой». «Если брякнешься, то сверху его разглядеть способнее» — так объяснил это художество Витька. Вот «красная шапочка» прошлась над головой и отдалилась. «Это чтобы я успеть смог», — подумал Рябов с той долей нежности, которая возможна на бегу. «Красная шапочка» вернулась, зависла и в акульем развороте нырнула вниз. Толик расстегнул лесорубку и поднажал.

На площадку он выбежал в самый раз — разгрузку уже заканчивали. Витька прохаживался вокруг своего почтаря, засунув руки в карманы щегольской кожанки. Голова благоухала бриолином, под глазом висело тухлое яичко.

— Ну-ка, ну-ка, чего это там у тебя? — нагнулся к лицу дружка Толик.

— Было дело под Полтавой, — скромно пояснил Витька. — Держи-ка! — сунул он пару бутылок. На одной был изображен стрелец с секирой, на другой — негритенок в шляпке с пером. — По агромадному блату и специально для вас.

— Народ вас не забудет, — сказал Толик. — Сядешь в Комсомольском — скажи трубоукладчикам, чтобы гитару мою забрали, когда из общежития будут уезжать.

— Сделаем.

«Красная шапочка» ушла на север. Рябов шел через болото, лаская в боковых карманах лесорубки бутылки, но желанной радости не испытывал: и в животе не теплело, и березовым листом уже не пахло. Отчего бы это? Задумался Рябов, а когда от мыслей своих очнулся, перед ним снова была первая вертолетка — сами ноги вынесли. Переселенцы из управления сидели на своих узлах. Детишки торчали из тряпья, как грибы. Рябова увидели — ручонками замахали.

— Дядя, дядя, у Мики ухо оторвалось!

Подошел — куда ж денешься.

— Вы никак зимовать здесь собрались?

Глазастенькая поплотнее запахнула пальтишко, улыбнулась почему-то виновато.

— Машину обещали.

— А там что? — ткнул Рябов пальцем.

Под листом ржавой жести громоздились кипы папок, рулоны бумаги, чемоданы.

— Документация, — сердито ответила толстая тетка.

Потяжелели облака, отмякло. Снег прекратился, зато заполосовал холодный дождь. Женщины развернули клеенку, накрыли детей.

— Та-ак, — оглянулся Рябов. — Обождите, я сейчас.

В кабинет главного влетел с разбегу.

— Потолок у тебя не течет? В окно не дует?

Губы главного дрогнули.

— Если насчет транспорта, то я уже распорядился.

Толик вышел, конфузясь. Хоть бы обругал или попрекнул его главный, а то эта улыбочка.

На улице дождь припустил вовсю. Сыро, мозгло — так жилы и вытягивает. Толик потоптался около крыльца управления, посмотрел на небо («Затемно надо успеть») и направился к гаражу. Сначала шагом, быстрее, быстрее… побежал. В каптерке щелкнул сторожа по картузу.

— Спишь, дед? Отворяй!

Тот заворчал, заворочался.

— Носит тебя в такую погоду.

— Давай, давай!

Дед проснулся окончательно.

— Ты же вроде в отгул ушел?

— Как ушел, так и вышел. Шевелись, некогда мне с тобой!

Сторож засуетился.

— Ужотко изловчусь, щас приспособлюсь.

Рябов достал из рундучка сапоги-болотки, бросил в кабину своего «Урала» на всякий случай. Проверил уровень бензина и крякнул. Уровень — ладно, не в количестве дело, а в качестве. Семьдесят шестой пополам с соляркой — вонючка, а не горючка. Он плюхнулся на сиденье, посигналил — поторопил деда. Створки ворот нехотя разошлись. Дед погрозил пальцем.

— Торопкий ты, парень, ой торопкий!

Толик рванул в автоколонну напрямки, по грязи. С мостков чуть было не сковырнулся, круто вывернул руль, проскочил, у бани тормознул с маху, да так, что несколько метров несло юзом. Его уже ждали — компания хоть куда, у каждого индивидуальная шайка и веник, обступили, забарабанили в ветровое стекло, заулыбались. Толик распахнул дверцу.

— Мужики, не состоится!

— Че-го?

— Верно, еще походи, грязь сама отвалится!

Буровой мастер Клёпа покрутил носом, вводя в соблазн:

— Парок-то сегодня, парок! А, Толя!

Рябов вздохнул:

— Не, ребята, сегодня не могу. Давайте завтра!

— А мы и сегодня, и завтра!

— Вот это дело, — одобрил Рябов. — Слышь, ребята, кладовщика где найти?

Буровики, перемигиваясь, загоготали.

— Антонюк-то? Дома он в это время, а то где ж. Или спит, или жрет… или…

— Пособлю, — засмеялся Рябов, нажимая стартер.

Мужики не ошиблись. Антонюк, налегке, в одной майке, восседал за столом — примеривался к сковороде в три обхвата. На ней скворчало сало, пузырилась и стреляла яичница.

— Нужен девяносто третий, — заявил Рябов с порога.

— А я желаю бабу в щиколаде, — отозвался Антонюк не оборачиваясь.

Рябов вцепился взглядом в его трехскладочный загривок. Сладострастно затомила мысль: «Сковородкой бы по этой шее!» — затомила и, должно быть, столь ощутимо передалась во взгляде, что бритая кожа на затылке кладовщика дернулась. Он обернулся:

— Ты же знаешь, что девяносто третий только с личного приказа начальника и по лимиту.

Рябов легонько брякнул о стол бутылками. Физиономия Антонюка потекла, как блинное тесто по сковороде.

— Шо ж ты, ласковый, сразу так не разговаривал?

— Баки под завяз, две канистры в кузов. Время! — поторопил Рябов.

Антонюк выставил перед собой пухлые ладошки.

— Лечу, ласковый, лечу!

«Магазин сегодня закрывается рано, — вспомнил Толик. — Похоже, пролетел я с харчами. — Он покосился на пыхтящего над сапогами Антонюка, сунул за пазуху полкруглого. — И ладненько, сойдет и так».

Антонюк расстарался от души: кроме бензина, дал еще запасные сальники и пачку электродов.

Рябов положил на сиденье фуфайку, сунул полбуханки в «бардачок», протер ветровое стекло, закрепил дворники. Рыкнул мотор, стрельнули грязью колеса, по-заячьи отпрыгнул в сторону грузный Антонюк. Многосильный мотор без натуги провел машину по необъятной луже, опали под фарами водяные усы. Антонюк неутомимо делал вслед ручкой — счастливо, мол, счастливо (помнил добро!). «Урал» одолел насыпь будущей железки, и — вот она, дорога.

Рябов рванул рычаг передачи. Машина заковыляла, переваливаясь по-утиному, погнала перед собой жирный