Точка опоры. Выпуск третий - Елена Аврутина

этого никакой попытки. С той самой минуты, когда он, какой есть, появился на пороге, я интуитивно очертил вокруг себя свой традиционный невидимый круг. Я только честно взял возложенную на меня тетей Галей обязанность «повлиять» на Женьку. Впрочем, Женька никогда и не приходил ко мне пьяным. Наоборот, судя по свежей, чистой рубашке, он явно готовился к встрече. Он приходил (весь какой-то праздничный), садился, и я задавал ему обычный вопрос «Ну-с, как дела?», и Женька в тон отвечал: «Нормально». Потом, поговорив через пень колоду о том о сем (Борису Земскому так и было сказано: «…Увидишь его — сам поймешь: двух слов связать не может…»), я доставал шашки. Мы никогда не вспоминали с ним детство. Почему? Что касается меня, то будущее представлялось тогда мне намного важнее и интереснее далекого, туманного детства, а главное, сидящий напротив меня «не моего круга» Женька (как я быстро и бестрепетно это решил), казалось, не имел к моему прошлому и настоящему никакого отношения. Но вот сам Женька…

Иногда создавалось впечатление, что он что-то очень важное для него хочет мне рассказать, о чем-то спросить, что-то услышать от меня. Иначе зачем уже после этих пресловутых шашек, видя, что я занимаюсь, он сидел и терпеливо ждал, пока я отодвину конспекты в сторону?.. Слушал он меня всегда внимательно, никогда не перебивал, напряженно глядя мне в лицо своими темными, глубоко посаженными глазами, и, когда я замолкал, все еще неподвижно сидел, будто ждал, не продолжу ли я… А когда уходил, то обычно мялся в дверях, как человек, который либо на прощание не решается что-то сказать, либо сомневается — может быть, еще остаться?.. При этом он делал явные попытки к сближению. Однажды он принес истрепанную книжечку из серии «Библиотека военных приключений», положил передо мной на стол и, очевидно предлагая ее мне, интригующе спросил:

— Читал?

— Нет, — улыбнулся я и подал книгу ему обратно.

Но так ли он был прост, как казался?.. У меня дома висела подаренная знакомым студентом Академии художеств одна абстрактная живописная работа под названием «В голубом кресле». Однажды Женька остановился возле нее, внимательно посмотрел и спросил:

— Почему так все нарисовано?

Я в популярной форме изложил ему принципы абстракционизма, упомянул, что художник, отражая свое мироощущение, не ставил перед собой задачу донести его до зрителя, а Женька на мои объяснения выдвинул «против» такой довод, какой не приходил в голову ни одному противнику этого «Кресла», когда перед ним загорались споры. Подойдя совсем близко к картине, он, прищурившись, сказал:

— А небось подпись «Р. Свахин 1968 г.» четко выведена. Неабстрактно. Чтоб понятно было…

Но я не замечал Женьку. Борису Земскому я тогда так и сказал:

— Просто в детстве случайно знакомы были… Мать его недавно попросила: «Женька выпивает, помоги».

— Понятно, — заулыбался Борис, — может, старик, ты и надо мной шефство возьмешь? Я вчера в одной компании так славно поддал! Только, чур, без шашек…

Значит, так: мы сидим с Женькой, играем в шашки. У меня унылое настроение. Звонок. Я открываю дверь. Стоит Леша Кунин, наш факультетский поэт, мой самый близкий приятель. Сообщает: сегодня, в день получения стипендии, собираются у одной студентки. «Пойдешь?» Я узнаю, кто там будет, соглашаюсь, прошу: «Подожди у парадной. Я сейчас». Затем вхожу в комнату, подхожу к столу и говорю:

— Все, Женька, ты выиграл.

— Так мы же не доиграли! — поднимает голову Женька.

— Все равно, и так видно, что ты выиграл, — упрямо твержу я, потом быстро смешиваю шашки и убираю их в стол, — понимаешь, мне надо уходить.

Мы выходим на улицу. Весна. Появляется Кунин. Я изо всех сил трясу Женькину руку, выказывая доброжелательность, и любезно его спрашиваю:

— Тебе куда? На трамвай?.. А нам на автобус, в обратную сторону. Пока. Заходи, — и игриво добавляю: — Уж в следующий раз я тебя обязательно обыграю…

А Женька вроде бы и ничего — вроде бы и улыбается, переминаясь с ноги на ногу. И мы расходимся. Кажется, я все-таки оглянулся, потому что запомнилось, как в своем зеленоватом костюме, сливаясь с весенней распутицей, Женька уходит — легкой, красивой походкой. У него вообще была очень красивая, данная, как говорится, ему от бога походка…

— Неудобно как-то вышло, — бормочет Кунин.

— Пустяки, — отмахиваюсь я.

По пути Кунин, как обычно, читает мне свои стихи, я одобрительно киваю головой, а сам думаю о предстоящей встрече с Люсей.

Люся была худенькая насмешливая блондинка с вечно обветренными, темными губами. Временами она выглядела совсем девочкой, а порой — намного старше своих однокурсниц. Люся всегда была окружена поклонниками. Избалованная успехом, она позволяла себе говорить им в лицо всякие дерзости, отчего нравилась еще больше. Одно время у меня создалось впечатление, что я, известный на факультете эрудит, остряк и отличник, нравлюсь ей.

В тот вечер, в компании, имея на прицеле Люсю, которая, казалось, кокетливо косилась в мою сторону, я был в ударе. Я был красноречив и остроумен. Я рассказывал о литературных новинках и последних выставках, смешил всех остроумными анекдотами, удачно копировал университетских преподавателей, очень к месту кидал лихие реплики. Я был в центре внимания. И вдруг, когда мы, потанцевав, сели за стол, неожиданно встал Кунин и начал декламировать свои стихи:

Милая девочка, кто тебе снимет

Паутинку тоски с ресниц,

Чтобы ты в полумраке синем

Слушала пение птиц?!

Еще недавно, на улице, я пропустил мимо ушей эту сентиментальную чушь, но сейчас, когда неподалеку от меня сидела Люся, я крикнул:

— Стоп! А не лучше ли будет так?! — и тут же спародировал:

Милая девочка, кто тебе снимет

Паутинку тоски с ушей,

Чтобы ты в полумраке синем

Слышала писк мышей?

Все засмеялись. Леша, как-то обмякнув, упал в кресло и будто утонул в нем. Люся загадочно улыбнулась.

В первом часу ночи я вызвался проводить ее до дома и в парадной попытался поцеловать. Она, как птичка, завертела своей маленькой, со светлым хохолком головкой.

— В чем дело? — пробормотал я, притягивая ее ближе.

— Не надо, — зло проговорила она, скидывая с плеч мои руки.

— Я не нравлюсь тебе?

— Нет, — ответила она.

— Почему?

Откинувшись к перилам, глядя мне прямо в глаза, Люся отчеканила:

— Во-первых, я заметила, что когда ты смеешься, ты изо всех сил трясешь плечами, а самому будто и не смешно, нет на лице улыбки. Так добрые люди не смеются…

— А во-вторых? — Я попытался улыбнуться.

— А во-вторых, — Люсино лицо неожиданно стало очень взрослым, — вспомни чеховскую «Свадьбу». «Они