Байки книготорговца - Елена Нещерет

Через два дня за пакетиком он явился не один, а со спутницей. И та рассказала дивную историю: он заявился в какой-то бар на Некрасова со всем этим рюкзаком, показывал бармену комикс «Сибирские хайку» про сталинские репрессии, бармен расплакался, и он ему эти хайку и подарил. А потом где-то в третьем баре лямка рюкзака не выдержала, и в три часа ночи этот бессмертный, блин, викинг, держа свой камуфляжный вьюк, как Мадонна младенца, пер по Невскому, громко крича пацифистские лозунги.

Докупил новые хайку взамен подаренных бармену и уехал, а дня через два прислал селфи из дома. На селфи был он сам, останки рюкзака, который окончательно не выдержал нашей собачьей жизни, и гора книг. Снято было так, что напоминало бессмертный кадр «Скрудж Макдак ныряет в накопления».

Надо сказать, что этот календарь меценатов у меня в голове возник только с началом работы в «Голосе», потому что в «Буквоеде» на Восстания, огромном как не знаю что, с ручками «Паркер» за пятьдесят тысяч или с монструозной Библией с иллюстрациями Дали за полторы сотни, такие чеки были не редкость и поэтому особо не запоминались. Ну пришел богатенький Буратино, ну купил себе полку классики от «Виты Новы» за семьдесят тысяч разом, ну и доброго ему здоровьичка. Зато у нас там были байки с упаковочного стола, особенно под Новый год, когда услуга упаковки товара из приятного бонуса к покупке превращалась в отдельный повод к нам зайти.

Например, коллега однажды тщательно упаковывала пять килограммов домашнего сала… и лыжи. Мне же достался телескоп, на который бумаги ушло немерено, а в другой раз – сумка и башмаки ручной работы, под XVII век. Но больше всего запомнился мужчина, который принес довольно стандартную коробку с бутылкой дорогого виски, зато с ней вместе – лист черной-пречерной бумаги с напылением soft touch и широкую алую ленту. Он оплатил услугу упаковки на кассе и попросил меня упаковать бутылку так, чтобы из обрезков этой черной бумаги можно было выкроить бирку для поздравления. Когда я упаковала и выкроила, то оказалось, что поздравление нужно было писать черным по черному, и само оно напоминало какой-то шифр, условную фразу с двумя, а то и тремя смыслами. Тут я сильно пожалела, что не училась каллиграфии, конечно, однако написала, как смогла, и товарищу что-то в моих письменах так понравилось, что он оставил мне тысячу рублей чаевых. А это для меня тогда была жуткая сумма, которая меня даже смутила, тем более что чаевые в книжном как-то не принято оставлять. Хотя я подозреваю, что конкретно здесь дар упаковщику мог быть частью сложного ритуала, и кто я такая, чтобы портить игру человеку столь могущественному, что в темные времена, до расцвета маркетплейсов, смог добыть редкую упаковочную бумагу и к ней идеальную ленту.

Вообще случаев, когда я получала чаевые в «Буквоеде», было всего два, и второй, пожалуй, еще более трогательный, чем первый, и тоже связан с высшими силами.

Без четверти шесть утра. Вбегает запыхавшийся мужик в классической офисной «тройке», причем вбегает так быстро, что кренится на поворотах:

– Доброе утро! У вас… Коран… есть?

– Есть, – говорю и веду его к шкафу с Коранами, которые у нас были всех мастей: и подарочные, и арабские, и русские, и комментированные с точки зрения разных богословских школ, и нет. Ему оказался нужен на арабском с арабскими же комментариями, и я в этот момент ощутила, конечно, глубокое духовное родство: у меня дома есть две Библии: на латыни и на старославянском. Потому что лучше я приложу усилия к медленному чтению древнего текста, но фразы, которые я прочту, будут с неубитыми ритмом и образностью.

Когда я ему эту книжечку нашла, он рванул по указателю «Касса. Выход» со скоростью мощнейшего из джиннов, возможно, поставил олимпийский рекорд. Мне пришлось поднапрячься, чтобы быть у кассы одновременно с ним. Он кинул на прилавок тысячу, не сбавляя хода, и на мое «А сдача?» прокричал: «Кофе выпьете!»

Сдачи оказалось двести сорок девять рублей, и ровно столько стоил большой капучино в забегаловке, куда мы ходили по ночам, пока наша внутренняя кофейня была закрыта.

Как вы смеете?!

Книжный магазин хорошо отражает актуальное состояние духовной жизни общества. Кажется, при определенной ловкости можно спрятаться от «повесточки» даже в точке с фастфудом в центре города, но не в книжном. Запросы покупателей отражают новости. Скандалы и претензии – тем более. Какой там думскроллинг – достаточно разок сходить на смену, и будешь расстроен и растерян в лучшем виде, даже если не притрагиваться к девайсу с интернетом. Здесь я злобно ощериваюсь на каждого, кто вслух считает книжные магазинчики уютными островками покоя в море городской суеты. Эти островки начинены порохом и резаной арматурой, а их поверхность утыкана детонаторами всех типов. И если кто думает, что привычка читать бумажные книги делает людей деликатнее, терпимее, толерантнее и в целом культурнее, – о-о-о… У меня сюрприз размером с небольшую боеголовку. Нет. Читающий народ просто лучше формулирует оскорбления. И еще встречаются среди ходоков по книжным такие занятные граждане, не всегда, кстати, пожилые, которые ощущают себя стражами высокой культуры и причиняют своим рвением смех и слезы.

Ладно мат – он хотя бы запрещен в общественных местах, так ведь ревнителям возвышенной культуры все еще не угодило слово «жопа» и подобные, даром что Раневская шутила на эту тему уже больше полувека назад. Помню, «Ни сы» была книгой месяца в «Буквоеде», так одна дама раскричалась, что мы причиняем людям моральный ущерб, расставляя на видном месте книги с такими отвратительными словами. Я прикинулась блаженной и спросила, что именно ее не устраивает – плохая пародия на китайский или что другое, – и с интересом наблюдала, как ее плющит от невозможности без стыда произнести прилюдно что-то вроде «напоминает сниженное слово для обозначения выделений». Она делала большие глаза и пыталась намекнуть: «Ну все ведь понимают, с чем это созвучно». Я гнула свою линию: «Весы? Лисы?» Она не могла пересилить себя и сказать прямо, что ее так расстроило, и поэтому злилась сильнее. Конец десятых годов XXI века. Центр мегаполиса. Пусть мне кто-нибудь после этого скажет, что открытый разговор о телесности в литературе всем надоел и уже вышел из моды.

Никогда не знаешь, что возмутит