Дом без соседей - Геннадий Борисович Пациенко

— Ну до чего ж умна-а! — рассудил повар. — Выбрала у нас березу самую недоступную. Ветки тонкие, а гнездо держится, будто построено мудрым архитектором. Пойду положу костей под дерево.

Повар рассуждал верно. Во дворе столовой рос толстый тополь, но береза хотя и тонка, да надежнее. Возникшие на ней листочки затеняли постепенно гнездо, пока не скрыли его совсем. И что потом происходило в густой березовой зелени, оставалось для солдат неизвестным.

Летом городок выехал в палаточные лагеря. Закрылась столовая, опустел плац, и вороньим родителям пришлось всех раньше начинать день. Пролетая на рассвете за кормом, они будили в ближних домах жильцов.

Жильцы просыпались от них быстрее, чем от будильников. Чудилось им, что день в разгаре уже, раз надсадно кричат вороны. Боясь опоздать на работу, жильцы нервно вскакивали. За окнами же только светало. И вороний крик был потому и громок, что слышался в полной тишине.

Заплясала, закружила сплошной березовой желтизной осень. Оголились, под дождем потемнели деревья. Отслужив срок, солдаты засобирались домой. Они выстроились для прощания на плацу; заиграла музыка, и над столовой закричали оживленно вороны. Солдаты повернули головы. На березе маячило одинокое, гнездо, похожее на чью-то изношенную зимнюю шапку, будто нарочно заброшенную на макушку по случаю демобилизации. Не терпелось скорее ехать к родным местам, вить свои гнезда.

На прощанье вороны кричали громче.

ЧЕЛОВЕК И ДЕРЕВО

(Размышления)

Люблю песчаный косогор,

Перед избушкой две рябины…

А. С. Пушкин

Если мы говорим о любви к лесу, то подразумеваем обычно нечто большое, необъятное, пространственное. И совсем забываем, что любовь к лесу закладывается в нашем сознании не с ощущения пространства и величины его, а с видения вначале какого-то одинокого, особняком, быть может, растущего дерева, с отшельнических березовых колков и еловых опушек, за которыми уже наступает и более объемное ощущение лесного безбрежья.

Это восприятие сродни во многом литературному: сперва возникает стихотворение, затем книга, а после и целый разлив духовного наследства. Художник, чувствующий красоту, часто и шел от дерева к человеку.

В военные годы Пришвин поделился однажды вещим суждением:

«Мой народ, которого я держался, не будучи народником, был мне вроде как теперь лес. Я хожу по лесу и своими образами как бы перелаживаю в человеческое сознание лес, улучшая его, и тем продолжаю незнакомое, неведомое мне творчество».

Подобное можно встретить не только в литературе русской, но и в культуре других стран и народов, о чем и пойдет речь дальше. Именно в любви к природе наиболее непосредственно выражается и любовь к родине. Такой, казалось бы, далекой от природы писатель, как Салтыков-Щедрин, по этому поводу написал когда-то:

«Я люблю ее, эту однообразную природу русской земли, я люблю ее не для нее самой, а для человека, которого она воспитала на лоне своем и которого она объясняет».

Проведя жизнь в бескрайности лесных далей, человек не мог не поклоняться дереву, не открывать его свойств и не искать им в быту применения. Дерево и лес испокон века были его спутниками. О дереве он складывал песни, мудрые загадки и сказки: «Стоит дерево, цветом зелено; а в этом дереве четыре угодья: первое — больным на здоровье, другое — от тени свет, третье — дряхлых, вялых пеленание, а четвертое — людям колодец». Речь идет конечно же о березе: банный веник — угодье первое, лучина — второе, береста на горшки — третье, а четвертое — берестица.

В календарных обрядах и праздниках многих народов мы найдем обычаи, связанные с культом дерева. Дерево, под которым вершились основные события, считалось священным. Им могли быть и дуб, и сосна, и даже груша где-нибудь при дороге или посередине села. Священное дерево не рубилось, на него не взбирались, плоды его давали только больным, проходя мимо снимали шапку и кланялись. К его стволу и ветвям привязывали цветы, стебли, фрукты.

В основе обрядов известной народной троицы — культ древесной растительности. Отсюда возник и культ березки, как символа русской природы. Старинный обычай троицы требовал украшения домов ветками березы или цветущей калины. Полы в избах устилались душистыми травами. Девушки ходили в лес и завивали березку: «Пошли девушки под белую березоньку».

Священные деревья были не только у людей, но и у богов. У Зевса таким деревом считался дуб — местопребывания бога грозы и молнии в мифологии индоевропейских народов.

В древнем Ливане кедр считался царем деревьев, слыл деревом божьего сада. Проникновение без нужды в кедровую рощу влекло наказание. «Да поразит тебя Баал кедровым деревом, что в руке его!»

В знаменитой книге «Уолден, или Жизнь в лесу» Генри Дэвид Торо писал:

«Хорошо бы нашим фермерам ощущать при рубке леса хоть часть того страха, какой испытывали древние римляне, когда им приходилось прореживать священную рощу, чтобы впустить в нее свет (Lucum conlucare), и верить, подобно римлянам, что она посвящена какому-нибудь божеству».

В наши дни кедр украшает государственный флаг Ливана. Три ели в белом поле обозначают древний герб города Ельни на Смоленщине, той самой Ельни, под которой были биты когда-то французские, а затем и немецкие полчища.

Умей старое дерево говорить, сколько бы тайн узнали мы, в какую историю окунулись бы? Но деревья безмолвны и рассказываем за них и за себя мы, люди.

* * *

Эпизод, о котором пойдет речь, — факт реальный, взятый из самой жизни таким, каким был он на самом деле.

Двое друзей возвращались из леса к знакомой деревне, Никогда не забывались ими места детства своими приметами.

Это были последние на сегодня заросли малинника, обшарив которые, друзья повернули бы на дорогу. До нее они прошли бы по топкому клюквенному болоту с голыми корнями берез и множеством ям с водой, возникших во мхах от далеких военных снарядных воронок, с годами затянутых и поросших болотной травой.

Что еще могло встретиться на пути? Глухой темной преградой на краю леса поджидали их буреломы, возникшие от работы бульдозеров на колхозных полях. Но за теменью буреломов вот-вот увидится коренастый, давно знакомый дуб-великан… Высоченный, снизу без сучьев и в не один обхват, на него и взобраться-то мог не каждый. И одновременно обоим пришло на память: «Среди долины ровныя на гладкой высоте…» Казалось, именно про этот дуб и сложена была песня. Когда-то в школьные годы после сочинения даже спорили, что дуб и есть тот самый, что описан в «Войне и мире». Конечно же дерево в романе и дуб в их поле — разное, но