Убийство в Розовом павильоне - Альфред Мейсон

Машина была бы на месте за три часа до этого. Серветац вернулся бы из Шамбери утром, почистил машину, заметил, что бензина в ней меньше, чем день назад, когда он уходил из дому, но не обратил бы внимания на то, что некоторые из канистр, полные накануне, теперь пусты. Около четырех часов дня мы узнали, что машина находится недалеко от «Розового павильона» и что на ней ездили, между двенадцатью ночи и пятью утра за сто пятьдесят километров.

— Вы сразу догадались о Женеве, — сказал Рикардо. — За завтраком, когда мы не знали еще о находке машины, вы уже догадались.

— Это было сказано наудачу, — ответил Гано. — Мне хотелось посмотреть, как отнесется к этому Везермилль. Он был удивлен. Он подскочил на месте. Он не высказал ничего, кроме удивления. Вы были не менее удивлены, чем он, мой добрый друг! Но испуга у него я не увидел. Вы, однако, подозревали его, когда говорили об уме и смелости. Вы достаточно наговорили ему, чтобы удержать от переписки с рыжеволосой женщиной из Женевы. Вы изолировали его. Да, вы подозревали его.

— Начнем разбор этого дела с самого начала. До того, как вы в первый раз пришли ко мне, комиссар уже был у меня. Он сообщил, что Адольф Рюэль, который видел Везермилля и Елену Вокье вблизи казино, слышал восклицание Везермилля: «Да, это правда, мне нужны деньги». Я знал уже об этом, когда Гарри Везермилль пришел ко мне с просьбой, чтобы я взял на себя это дело. Это был смелый шаг. Шансы были сто против одного, что я не захочу прерывать отпуск из-за того только, что вы когда-то угостили меня обедом в Лондоне. Да я и не прервал бы его, не знай я уже показаний Адольфа Рюэля, а тут я не смог устоять. Смелость Везермилля восхитила меня. Я почувствовал, что обязан выступить против него. Мало преступников, отличающихся умом, Рикардо! Подумайте, в каком прекрасном положении он очутился бы, если бы я отказался. Он сам пригласил первого сыщика во Франции. А главный его аргумент: он любит Целию, поэтому она должна быть невиновна! Как он упирал на это! Люди сказали бы: «Любовь слепа!» и продолжали бы в то же время подозревать Целию. Но трудно было бы поверить, что Гарри Везермилль принимал участие в преступлении.

Рикардо ближе подвинул свой стул к столу.

— Признаюсь вам откровенно, — сказал он, — и я считал Целию сообщницей.

— И неудивительно, — ответил Гано. — Всякий в доме мог быть сообщником, факт говорил сам за себя. Взлома не было. Всем распоряжалась Целия, по словам Елены Вокье, и это казалось правдой. Она постаралась отделаться от Серветаца. Горничную нашли без сознания после наркоза хлороформом.

Было вполне правдоподобно, что Целия устроила сеанс и, когда был погашен свет, впустила убийцу через стеклянную дверь.

— И ясные отпечатки туфель, — сказал Рикардо.

— Да, по ним-то я и догадался о невиновности девушки, — ответил Гано. — Все остальные следы постарались затоптать. Только эти были видны так ясно, что я начал думать, не отпечатаны ли они искусственным образом. Убийцы, как видите, сделали все, чтобы свалить вину на Целию и отвести подозрения от Вокье. Как бы там ни было, но следы были. Целия выпрыгнула из дверей так, как я описывал Везермиллю. Но я все же был поражен. В комнате я нашел смятый и изорванный кусок бумаги из записной книжки со словами: «Я не знаю», написанными рукой Целии. Слова могли быть написаны медиумом, они могли означать все, что хотите, кроме того, что вы думали, мой милый друг! А в комнате меня поразил диван. Я был смущен, очень смущен.

— Да, я видел это.

— И не вы один, — сказал Гано с улыбкой. — Помните его громкий крик, когда мы вернулись в комнату и я снова остановился у дивана? О, он хорошо вывернулся. Я сказал, что преступники во Франции не отличаются деликатностью к своим жертвам, а он ответил, что вскрикнул при мысли о том, сколько должна была выстрадать Целия. Но это неправда. Он испугался, смертельно испугался, но не за Целию, а за себя. Он испугался, что я понял, о чем говорят эти подушки.

— Что же они сказали вам? — спросил Рикардо.

— Вам это теперь известно, — ответил Гано. — Подушек было две и на них следы, но только разные. Где была голова, там были неправильные вмятины. Это могли быть очертания лица, но могли и не быть; затем маленькое темное пятнышко — кровь. На второй подушке были две вмятины. Я измерил расстояние между двумя подушками и нашел, предположив, что подушки эти не были сдвинуты с того момента, как на них появились вмятины, что если девушка роста Целии лежала на диване, то лицо ее было на одной подушке, а ноги на другой. Вмятины на второй подушке могли быть сделаны только туфлями, тесно прижатыми друг к другу. Такое положение тела не могло быть естественным, а вмятина на головной подушке была очень глубокой.

Если мои заключения верны, то так могла лежать только беспомощная женщина, потому что ее бросили туда, и она не могла подняться сама, потому, одним словом, что руки и ноги ее были связаны. Следите хорошенько за этими рассуждениями, мой друг! Предположите, что мои заключения верны. Женщина, брошенная на диван, была не Елена Вокье. Она сказала бы об этом, ей незачем было скрывать. Это была Целия! Далее — загадка следов за стеклянной дверью. Как же могла выбежать Целия, если она лежала связанной? Это был вопрос, на который нелегко было ответить.

Далее, я нашел весьма интересное вещественное доказательство, касающееся незнакомой женщины — длинный рыжий волос. Весьма важная вещь. Это волос не Целии — у нее белокурые, и не Елены Вокье — у нее черные, не госпожи Доврей, у которой волосы темно-каштановые и крашеные. Волос принадлежал посетительнице. Ну-с, отправимся в комнату Целии.

— Да, — сказал Рикардо. — Добираемся до баночки с кремом.

— В этой комнате мы узнали, что Елена Вокье уже была в ней. Правда, комиссар сказал, что он все время не спускал с нее глаз. Но не тогда, когда увидел меня, чего он не мог сделать, не высунувшись из окна и не повернувшись спиной к Вокье. В то время я не составил определенного мнения о Вокье и был склонен