Избранные произведения. Том 2 - Абдурахман Сафиевич Абсалямов

через десять здешних мест и вовсе не узнать будет. Хотя, когда всё это происходит на твоих глазах, как-то и не замечаешь перемен вокруг, – заговорил шофёр и с гордостью пояснил, что все эти дома строят заводы. Потом начал перечислять, какие дома какими заводами построены. Увлёкшись, он и не заметил, что с каждым его словом лицо директора всё больше и больше темнело.

– А где же дома «Казмаша»? – спросил он с недоброй иронией, прекрасно зная, что «Казмаш» находится в другом районе и его дома здесь быть не могут.

Шофёр на лету подхватил намёк директора.

– В этом деле «Казмашу» действительно нечем похвастаться, – сказал он со вздохом. – Наш новый пятиэтажный дом должны были закончить ещё к Новому году, да, по всей видимости, и к Первому мая не управятся. Мироныч в этом новом доме мне квартирку обещал, а сам вон куда укатил.

Муртазин понял, что шофёр решил прощупать в этом отношении нового директора. Губы его тронула улыбка, но никакого обещания он не дал, Петушков тоже примолк, но ненадолго.

– Оно, конечно, наш завод уступит по величине многим заводам Ленинского района, но в работе маху не даёт, – сказал Василий Степанович, убедившись, что насчёт квартиры у директора не выжмешь и слова. – Переходящее знамя обкома партии и Совета Министров Татарии уже как закон – всегда у нас. Если не подкачаем в октябре, и на этот раз у нас останется. Перед праздником всегда итоги подводят.

– А почему мы должны подкачать? – насторожился Муртазин, которому послышался в этих словах колкий намёк.

Шофёр, не ожидавший такого вопроса, не сразу нашёлся с ответом.

– Да вроде бы не должны… Впрочем, наперёд угадать трудно, – не очень твёрдо пробормотал он. – Другие заводы на пятки здорово наступают… У Мироныча был хороший приятель, директор Зеленодольского завода, Семён Иванович Чаган. Может, слышали о нём? Бедовый директор!.. Так он, как приедет к нам на завод или встретится где с нашим хозяином, всякий раз, бывало, грозится: «Крутится-вертится шар голубой… Отберу я у тебя, Мироныч, знамя и больше не отдам». А Мироныч смеётся. «Пока, говорит, я на «Казмаше», не видать тебе, Сеня, знамени как своих ушей, сколько бы ни вертелся, ни крутился твой шар».

Лицо Муртазина темнело всё больше. Он готов был оборвать не в меру болтливого шофёра, столь некстати напомнившего ему о Чагане, но за парком снова показались большие прекрасные дома. Сердце Муртазина дрогнуло от радостной неожиданности. Он хорошо помнил эти места. Здесь был огромный пустырь, девушки ходили сюда за ягодами, жители окраин пасли здесь коров. Он не нуждался в комментариях к истории здешних заводов. Одного вида этого нового, современного города было для него достаточно, чтобы он оценил их мощность. Захотелось проехать дальше, осмотреть всё-всё. Взгляд его загорелся. Нетерпеливо оглянувшись по сторонам, он спросил:

– Василий Степанович, есть ещё горючее в вашей арбе?

Этот вопрос прозвучал личным оскорблением для щепетильного шофёра, но, поняв, что перемены в Казани всё же взяли Муртазина за живое, Петушков не стал обижаться.

– Я, товарищ директор, – сказал он, – никогда без запаса не езжу. Если скажу – всю свою жизнь, совру. Но всё же немало лет вожу я директора и до войны при этой должности был. Все директорские тонкости изучил. Право! Сосчитать бы директоров, прошедших через мои руки!.. Пробую иногда и всякий раз сбиваюсь, честное шофёрское… – Василий Степанович плавно водил баранкой то вправо, то влево, а неторопливая, чуть воркующая речь его лилась себе и лилась. Рассечённая губа потешно подрагивала. – Только привыкнешь к характеру директора, – глядишь, его уже переводят на новое место. Мироныч продержался дольше других… Я его как свои пять пальцев изучил. Он ещё только рот откроет, а я уже, бывало, по глазам вижу, что ему требуется… – Шофёр тихо засмеялся. – Вот вы спрашиваете, есть ли горючее в моей арбе… Бывало, возвращаемся откуда-нибудь с Миронычем, до завода уже каких-нибудь полквартала остаётся… Не успеет он, думается, чихнуть, как мы уже у ворот будем. Тут Мироныч тянет меня за рукав: «Василий Степанович, дорогой, совсем забыл, надо бы заехать туда-то…» – «Велика оказия, отвечаю, коли нужно, раз – и там будем». А про себя думаю: хорошо, как в пределах города… Мироныч частенько поворачивал прямиком на Юдино, а то и вовсе в Зеленодольск. Туда и обратно сто километров с гаком. Попробуй тут без запаса.

Муртазин молчал, похоже, и не слушал шофёра. Но Василий Степанович, у которого, если в машине устанавливалось молчание, начинался зуд языка, уже торопился выложить директору историю своей фамилии. Петушков почитал за непременный долг свой рассказывать её всем вновь назначаемым директорам, и конечно, неспроста.

– А ведь деда моего, товарищ директор, прозывали Чугуновым. И отец поначалу носил эту крепкую солидную фамилию. И гораздо позже сам не заметил, как и когда превратился в Петушкова. Был он человеком немного, как бы выразиться, легкомысленным, что ли… Петухов любил. Только повадился соседский петух – злющий, спасу нет! – позорно заклёвывать оставленного отцом на племя петуха. А отец мой был такой человек – не мог он стерпеть этого. Сунул он тогда побитого петуха под мышку и отправился на базар. Навстречу ему и попадись один старикан. «Зачем, спрашивает, продаёшь такого красивого петуха?» Отец отвечает: «Не продаю, а меняю на храброго». Старик рассмеялся и говорит: «Тогда не меняй ты, браток, своего петуха, а возвращайся-ка домой подобру-поздорову. А дома обмакни кусок хлеба в водку и дай склевать петуху. После того он не токмо что соседского петуха – льва не испугается». Так отец и сделал. И-и-и, что тут было! Пьяный петух чуть только заприметил важничающего соседского петуха, как набросится на него – и свалил одним ударом на землю. Да как закукарекает, проклятый. С той поры соседский петух не вылезал из-под сарая, а Чугуновых стали кликать Петушковыми, потому отец под мухой уж очень хвастал своим петухом. И долго таким манером петух торжествовал над всеми соседскими дворами. А в один прекрасный день каким-то образом припоздал на насест. Подошёл к телеге, – а к тому времени сильно стемнело, – смотрит, ось торчит. Сослепу-то ось показалась ему высокой. «Подымусь туда на ночь», – и, забив крыльями, взлетел на ось. Но известно, какая у петухов привычка, – устроиться на ночь где повыше. Не могут они утихомириться, пока не взберутся так высоко, что дальше некуда. И этот петух был такой же, взбирался всё выше да выше: на колёсный обод, на край телеги, потом на верхний конец оглобли. Тут бы ему и сидеть спокойно, да, видать, его