Избранные произведения. Том 2 - Абдурахман Сафиевич Абсалямов

Гаязов покачал головой.

– Плохо ты ещё, оказывается, знаешь наших старых рабочих, Алёша. Не легко ему, конечно, будет пересилить себя, но его закалка выдержит испытание и потруднее. Он не из тех, кто боится говорить народу горькую правду о себе.

Сидорин повеселел.

– Выходит, зря я в панику ударился?

Гаязов подождал, пока он закрепит новую деталь, и спросил, хорошо ли подготовлено партийное собрание.

– Порядочек будет. Обстановка ясная: десять узлов по заданному курсу – и поворот для атаки.

– Поосторожнее на поворотах, Алёша, – подхватил шутку Гаязов. – Как бы атака не захлебнулась.

– Хороший парень, только молод… Маловато партийного опыта, – сказал Назиров, когда отошли от Сидорина.

– Да и вы не из стариков, – заметил Гаязов.

– В том-то вся и беда. Оба иногда промахиваемся – по горячности да по молодости лет. Будь один постарше, куда бы сподручнее было.

– Не торопитесь, – сказал Гаязов. – Старость, она незваная приходит. А молодости назад не вернёшь.

У лестницы, ведущей в конторку, к ним снова присоединился директор. Втроём они поднялись по железным ступенькам наверх.

Когда в двери конторки показался директор с Гаязовым, застигнутая врасплох Надежда Николаевна, писавшая что-то за столиком, непроизвольным движением поправила волосы, проверила, в порядке ли воротничок. Чуть вспыхнув, она встала, вышла из-за стола и, не глядя на Гаязова, глаза которого вдруг затеплились каким-то особенным светом, пожала руку ему, потом директору.

Муртазину нетрудно было заметить, что Гаязов разговаривает с Надеждой Николаевной иначе, чем с остальными.

«Неужели между ними что-то есть? – подумал он, ещё раз посмотрев на Яснову, на сей раз по-мужски оценивающим взглядом, и заключил про себя: – А у Гаязова губа не дура».

Он отошёл к окну и несколько минут глядел на огромный цех сверху. Отсутствие чётких линий в расстановке станков было отсюда ещё заметнее: бесчисленные станки сгрудились тут и там, словно льдины весной на Волге в местах больших заторов.

«Да, Назиров прав, в этом хаосе технологию не так-то просто выправить. Тут надо основательно всё переворошить».

Вдруг цех ярко озарился – это вышло из-за туч солнце – и в нём стало сразу просторнее, веселее. На каком-то станке алмазом засверкала свежевыточенная деталь, на другом поблёскивал вращающийся шкив, на третьем брызгами летели белые, совсем будто шёлковые стружки, – там вытачивали алюминиевые детали. Отчётливо были видны сосредоточенные лица рабочих. Вон опять бегает начальник сборочного цеха. Вон согнулся над своим станком Матвей Яковлевич. Лица его, правда, не видно – он стоит к Муртазину спиной, но по этой согнутой спине можно прочесть, как глубоко сосредоточен старый токарь на любимой работе. Встреча с ним дала Муртазину некоторое облегчение. И всё же его сердце продолжало точить глухое гнетущее чувство: как мог он допустить со стариком такой непростительный промах? «Может, ещё раз подойти к нему, сказать что-нибудь поласковее?»

Разрезая полосы солнечного света, пугая голубей, грозно и шумно двигался, прижимаясь к потолку, кран-мост.

Муртазин со своего места продолжал украдкой разглядывать Яснову. В волосах уже серебрятся седые нити, но лицо выглядит поразительно молодо… Совершенно не похожа на замужнюю, успевшую даже овдоветь женщину… Что-то девичье сохранилось в ней. И Хасану невольно вспомнилась жена. Ильшат тоже, правда, моложаво выглядит, а здоровьем, пожалуй, даже превзойдёт Яснову, но от прежнего девичьего изящества и следа не осталось. Вся она как-то отяжелела. Почему это так?..

Впервые в жизни задавался Муртазин такими вопросами, впервые, думая о жене, сравнивал её с другой женщиной. Ему вспомнилось, Ильшат говорила, что Надежда Николаевна – подруга её юности. «И я, должно быть, видел её в своё время у Ильшат». Но точно припомнить Хасан не мог. В памяти возникло анонимное письмо, которое он отдал давеча Гаязову. Исподтишка покосился на Гаязова: «Не он ли то самое «одно высокопоставленное лицо»?..»

Всё это промелькнуло в сознании Муртазина за короткие мгновения. Тряхнув головой, точно желая избавиться от назойливых мыслей, Муртазин обратился к начальнику цеха с просьбой показать проект, кстати пожурив Назирова за то, что тот так и не зашёл к нему после их разговора в кабинете.

Покрасневший Назиров стал уверять, что они с Ясновой собирались на этих днях к нему с полным докладом.

– Об этом договоримся позже. А сейчас неплохо хотя бы бегло просмотреть проект. Верно, товарищ Гаязов?

Назиров провёл их в другую комнату, поменьше и посветлее. Там на стене висела составленная по новому проекту схема цеха. Надежда Николаевна принесла папку расчётов.

Гаязов пояснения Назирова слушал молча, зато Муртазин загорелся, начал засыпать его вопросами. Тут же проверил некоторые расчёты. Гаязова восхищала эта расторопная деловитость.

«Нет, у такого директора проект не залежится», – с удовлетворением подумал он.

Когда Назиров закончил свои объяснения, Муртазин всё с тем же живым интересом спросил:

– Ну, а теперь скажите, но только уговор, конкретно: когда сможете прийти с исчерпывающим докладом?

– Да, думаю, на днях… – сказал Назиров чуть смущённо.

С тех пор как у него испортились отношения с Гульчирой, он совершенно забросил проект. По той же причине он и директору на глаза не показывался.

– Так не пойдёт, давайте говорить точнее. Через два дня… Устраивает вас? Тянуть нельзя.

Назиров посмотрел на Надежду Николаевну и, увидев, что та утвердительно кивает ему, не очень решительно произнёс:

– Хорошо…

Муртазин выходил из конторки в приподнятом настроении.

– Смело задумано… – сказал он Гаязову. – Люблю смелых людей.

Гаязов усмехнулся.

– Значит, вы хотите двинуть проект?

– Дело не в том, хочу ли я… Время требует.

– Оно и раньше требовало. Но проходили месяцы, и всё затихало.

– Нет, теперь не затихнет.

Тут директору сообщили, что его требует к телефону Москва. Оставшись один, Гаязов свернул к станку Кукушкина.

– Вы, Андрей Павлыч, кажется, и здесь хотите вырастить сад? – показал он на горшки с цветами вокруг станка и поинтересовался, как идёт работа, не мешает ли что.

– Мешает многое, товарищ секретарь. Но прежде всего мешают мне уши и язык мой, – ответил тот без улыбки.

– Я вас не совсем понимаю, Андрей Павлыч…

– И понимать тут особенно нечего, – угрюмо буркнул Кукушкин. – Будь я глухой-немой, вряд ли ко мне кто подошёл бы. А так за день-то человек сорок подойдёт, и каждый считает своим долгом оторвать от работы. Один из парткома, другой из горкома, третий от завкома, четвёртый из редакции. Конца-краю нет… Целыми днями только и делаю, что даю интервью.

Гаязов никак не ожидал такого ответа, его узкое лицо покраснело.

– Простите, Андрей Павлыч, – сказал он.

– Бог простит, целый вечер, кажется, вчера толковали о внутренних резервах…

Из механического цеха Гаязов выходил с таким ощущением, точно рубаха на нём полыхала. Он