Избранные произведения. Том 2 - Абдурахман Сафиевич Абсалямов

– Точно, – подтвердил Иштуган с весёлым задором. – Любят у нас поговорить. Я и сам в том грешен.

– Ладно, ладно, нечего каяться, – сказал Гаязов уже серьёзно. – Говорите, что у вас ещё, я слушаю. – И Гаязов открыл свой блокнот. Когда он потянулся за карандашом, на кисти руки стал виден красноватый шрам от старой раны.

– Да, пожалуй, всё… Может быть, ещё раз подчеркнуть вот какой вопрос. Нас очень волнуют взаимоотношения между изобретателями и инженерно-техническим персоналом. К примеру, я, рабочий, что-то изобретаю и моё изобретение проведено в жизнь. Я получаю известное вознаграждение. А инженер, который помогал технически реализовать мою мысль или дальше разработал мою идею, почему-то не получает ни копейки. Иной раз и хотел бы обратиться к инженеру, но тебя удерживает мысль: разве он обязан помогать тебе за так?

– Дельное соображение, – согласился Гаязов. – Я об этом не от первого изобретателя слышу. Вы правы. Инженер тоже должен получать за свою работу. Тогда у него будет материальная заинтересованность.

Иштуган давно знал Гаязова, но до сегодняшнего дня ему не приходилось разговаривать с ним столь откровенно и по душам. Вначале Иштуган стеснялся, чувствовал некоторую скованность, но, почуяв, что нашёл в лице Гаязова единомышленника, что тот действительно принимает близко к сердцу поднятые им вопросы, Иштуган излил всю накопившуюся горечь. Не скрыл и того, как надоело ему ездить по командировкам со старым багажом.

Он помолчал, уставившись сквозь сизый дым папиросы в угол кабинета, где хранилось в чехле переходящее знамя.

– Вы уж простите меня, товарищ Гаязов, – улыбнулся наконец Иштуган, – я умышленно начал разговор с широким захватом. Можно было бы начать прямо с нашего БРИЗа[14].

– Широта, Иштуган, нисколько не мешает решению конкретных вопросов.

– Если так, значит, мы, товарищ Гаязов, думаем одинаково.

И разговор перешёл на заводские дела. Говорили о тех технологических узлах, где явно требовалась помощь изобретательской мысли, об узких местах в отдельных цехах, о предложениях заводских изобретателей. Не обошли, само собой разумеется, и проблемы вибрации.

– Тут отец мой верховодит. Костью поперёк горла встала ему эта вибрация, – сказал Иштуган, чуточку иронизируя и вместе с тем с гордостью за отца.

– Знаю, говорил я с Сулейманом-абзы. Вибрация действительно даёт о себе знать. Но только ли ему, Иштуган! Вибрация – враг каждого станочника.

– Это точно.

– Поэтому, прошу тебя, Иштуган, займись ты этим делом посерьёзнее. Практический опыт Сулеймана-абзы плюс твоя смекалка дадут вместе неплохой результат. – Выпуклые глаза Гаязова внимательно следили за Иштуганом, подмечая малейшее движение.

– Я и то дал обещание отцу, – улыбнулся Иштуган. – И здесь, в партбюро, с удовольствием повторю его.

– Вот и превосходно, значит, договорились… – Гаязов на минуту задумался, потом поднял голову. Его взгляд, внимательный и ласковый, ещё больше помягчел.

Иштуган заметил это и даже смутился немного. «Словно женский – завораживает», – подумал он, собираясь встать, но Гаязов предупредил его жестом руки.

– Раз уж мы начали разговор, – сказал он, – давайте договоримся ещё об одном деле. У вас в экспериментальном мучаются с гидропрессом Зеланского.

– Не с гидропрессом, а с головкой блока гидропресса, – уточнил Иштуган.

– Вот, вот. Поярков мне говорил, что эта самая головка блока гидропресса обойдётся заводу дороже, чем сам пресс.

– Поярков и не то может сказать, – упорно глядя себе под ноги, недружелюбно сказал Иштуган.

– Так ведь дело действительно серьёзное, Иштуган, – сделал вид парторг, будто не заметил тона Уразметова. – Я и с начальником цеха говорил, и с мастерами, и с рабочими. Все в один голос.

– Знаю, что не шуточное. Только мне не хочется вмешиваться в это дело, товарищ Гаязов.

– Но почему?

– Просто так… Другие начали, пусть сами и заканчивают.

Гаязов знал упрямство Уразметовых. Если они что-то решили, убедить их в обратном трудно. И он пустился на маленькую хитрость.

– Что тут важно, Иштуган? Важно, что профессор Зеланский – бывший рабочий нашего завода. Наш коллектив, мне кажется, должен… нет, обязан помочь ему в его научной работе. Как вы считаете? Это же не просто новый гидропресс, это дело чести нашего завода.

– С этим я согласен, – сказал Иштуган.

– Помимо всего прочего, он друг вашего отца, – продолжал Гаязов. – Да и по части вибрации, надо думать, придётся обращаться к профессору Зеланскому за консультацией. И не раз.

– Уже консультируемся…

– Вот видите. – Гаязов положил руку Иштугану на плечо. – Так что тебе нельзя отговариваться, что, дескать, начинали там другие. Другие, конечно, будут продолжать работу… Но и ты тоже давай впрягайся. Общее дело надо тянуть сообща. Договорились?

– Здорово вы припёрли меня, товарищ Гаязов, – покачал головой Иштуган. – Ну что ж, попробуем… Авось что выйдет… Мастер вы уговаривать, товарищ Гаязов. Отец просил – отказался, а вот вам… – И опять покачал головой.

Гаязов расхохотался:

– Нет, уговаривать я не умею и не люблю, Иштуган, а вот убеждать – это да…

Вдруг Гаязов вспомнил: ведь жена Иштугана в больнице… Он, небось, как на иголках сидит, торопится к ней. Проворно поднявшись, он пожал грубоватую, почти квадратную руку токаря, горячо заверяя, что соображения Иштугана по поводу работы с изобретателями непременно передаст в райком, да и в обкоме ими поделится, чтобы сообща подумать над этим делом в более широком плане. Что касается заводских изобретателей, то он включит этот вопрос в свою повседневную работу.

Иштуган уходил от Гаязова внутренне удовлетворённый.

9

Видя, что Матвей Яковлевич все эти дни ходит хмурый, бабушка Минзифа объяснила это по-своему: «Не полюбился ему мой приезд». Ольга Александровна, та, правда, немало возилась с нею: сводила в баню, к врачу. Старуха рассыпалась в благодарностях, но спокойствия это ей не прибавило. Баламир тоже вёл себя как-то странно, дома показывался редко. Где пропадает – одному Богу известно. Может быть, он оттого такой, что хозяева недовольны.

– Бабушка-то собирается уезжать, – встретила Ольга Александровна новой вестью пришедшего с работы мужа. – Она, кажется, видит причину неприветливости Баламира в нас.

При этих словах Матвей Яковлевич так сердито засопел, что Ольга Александровна пожалела, зачем и разговор завела. А когда вернулся Баламир, Матвей Яковлевич кликнул его к себе да так отчитал, что тот рта раскрыть не решился. Юноше ни разу ещё не приходилось видеть старика в подобном состоянии. Он бледнел, краснел, и едва Матвей Яковлевич умолк, потащил бабушку знакомиться с городом.

– Ой, Мотенька, зачем же так кричать на чужого ребёнка, – упрекнула его Ольга Александровна, когда бабушка Минзифа с Баламиром скрылись за дверью. – Обидеться ведь мог…

– Если царь в голове есть, не обидится…

– За какой