Избранные произведения. Том 2 - Абдурахман Сафиевич Абсалямов

Последнее не удивило Матвея Яковлевича. Поярков никогда не производил на него приятного впечатления.

Мучила совесть, хотелось сказать: «Прости, Лизавета, мы недоглядели, что трудно тебе, а бездушные люди воспользовались твоим несчастьем». Но он молчал, только сильнее супил брови.

– Сама виновата, – сказала Елизавета Фёдоровна, по-своему поняв причину мрачности Матвея Яковлевича. – Отшибло меня от людей, обиду я на них затаила, скрыла от всех своё горе. Беспартийная я сама-то, потому и не пошла в партком… Хотя знала, что туда ходят не только партийные. И к Гаязову не обращалась, когда в цех приходил… Наоборот, старалась не попадаться на глаза. Совестно было. Характер у меня дурной какой-то. Надежда Николаевна очень сочувствовала, чуяла, что нелегко мне, но и с ней ничем не поделилась. И теперь, если когда и говорим, так только о работе. Как-то перевернуло меня всю после того, как побывали у меня Шамсия Якупова с Зубковым. Думала, если поделюсь с кем своим положением, подумают ещё, что пришла выпрашивать чего… А ну как скажут опять, что плохо работаю. Всё же, когда сменился директор, пошла раз к нему…

– И что же?

– Вызвал Пантелея Лукьяныча. А тот завёл ту же музыку, что и Шамсия Зонтик. Стыд-то какой!.. Обругала себя, зачем пришла, и давай бог ноги.

Из глаз Лизаветы покатились слёзы.

– «Сама виновата, Самарина. Была бы ты хорошей работницей, новатором, мы бы тебе со всем нашим удовольствием помощь предоставили». Это Пантелей-то Лукьяныч. Боже мой, да неужели же я сама не хотела бы лучше работать!.. Разве я оттого, что не хочу работать, брак даю? – с горечью воскликнула Самарина. – Как подумаю, что дети дома одни, в глазах темнеет. Работа валится из рук. А как старший погиб под машиной, пока до дому-то добежишь, сердце, думаешь, разорвётся, всё в глазах представляется, что и оставшиеся под машиной лежат. Ведь у нас на заводе, Матвей Яковлевич, никто по-настоящему не заботится о детях. А разве мало таких, как я… которые головы не приложат, с кем оставить детей на время работы.

Елизавета Фёдоровна как бы заново переживала беды последних лет, потому что нашёлся-таки душевный человек, который сидит у неё и слушает её горе-печаль. Старый рабочий переживал чувство мучительного стыда. «Чересчур беспечно относимся мы иногда к работающим рядом с нами людям и, хотя немало говорим красивых фраз насчёт заботы о человеке, на деле порой не проявляем к нему даже самого малого внимания».

«Дети… дети… – размышлял Матвей Яковлевич на обратном пути. – Будь Лизавета спокойна за детей, она бы всю душу работе отдала. Куда быстрей и лучше пошло бы у неё дело. Не ленива она, нет. Любит труд. И умеет работать. Дети… дети… Куда с вами денешься? Самарина – одиночка. Няню содержать она не в состоянии. А раз так… что-то надо предпринимать. На заводе не одна она так-то мыкается. А хорош этот мальчонка с юркими глазами. Дети, дети… Наше будущее… Разве можно оставлять их без присмотра! Поддастся, смотришь, парнишка дурному влиянию… В кино их по вечерам не пускают, в клуб тоже. Из школы гонят. Матери дома нет. Куда же ему пойти?..»

11

Новая работа всё больше и больше захватывала Муртазина. Мутные чувства, копошившиеся в его тщеславном сердце, когда он сошёл с поезда и позже – когда лежал в неуютном, сыром номере гостиницы, воспоминания о былом блеске, задетое самолюбие, обида постепенно утрачивали свою остроту. Из неведомых глубин подымалось новое чувство, столь знакомое по дням молодости, – вера в себя, в свои силы.

«Ещё заставит говорить о себе Муртазин», – думал он, и от этих гордых дум, казалось, светлело вокруг.

То, что грезилось его ненасытному самолюбию, хотя и в очень скромном объёме, он разглядел в проекте Назирова. В серийном производстве – и вдруг поток. Да, это ново, смело. Тут есть за что бороться, есть что ломать. Месяца три-четыре назад Муртазин сам восстал бы против подобного проекта, назвал бы его, пожалуй, плодом технически неграмотной мысли. Да оно так и было. Ведь провалил же он практически очень ценный проект инженера из области и… сам не удержался в главковском кресле. А теперь эти слова скажет… да, обязательно скажет кто-то другой из сидящих в комфортабельных кабинетах главка. Старое – живуче. И Назирову одному, конечно, не справиться. Его легко выбьют из седла. А Муртазин – старый вояка, да и лучше Назирова знает ходы-выходы. И он поможет Назирову, поможет, если даже придётся переложить главную тяжесть борьбы на свои плечи.

Теперь Муртазин часто вызывал Назирова к себе в кабинет, слушал его объяснения, сам изучал проект во всех деталях. И чем глубже вникал в подробности, тем больше убеждался, что проект будет иметь успех, что его вполне удастся провести через министерство. Увеличение плана заводу, решения Сентябрьского пленума партии, в которых подчёркивалась необходимость общего увеличения выпуска сельскохозяйственных машин, делали это убеждение ещё более прочным. Конечно, станков в том количестве, которое необходимо для полной перестройки цеха, они не получат. А возможно, и вовсе не получат – к этому Муртазин был готов. Ну что ж, придётся выходить из положения за счёт модернизации старых станков. Держалась ещё в резерве слабая, правда, надежда на прежние знакомства. Но её Муртазин почти не брал в расчёт по той простой причине, что сам по знакомству ничего не давал, а потому и от других не рассчитывал получить.

Советовался Муртазин по проекту Назирова с главным инженером, с другими руководящими инженерами завода. Среди них нашлись и такие, кто считал проект Назирова чуть ли не ученическими бреднями. Поярков так прямо и брякнул. Муртазин, иронически сощурившись, долго вглядывался в главного конструктора. Хотел доискаться, что держит на уме этот человек со стеклянными глазами. В самом деле не верит в проект или боится лишних хлопот, которые на него неизбежно свалятся при этом. Да, перестройка механического цеха немыслима без перестройки работы всего завода. Всем забот будет по горло. Конечно, нелегко отважиться и рискнуть на такое дело, не имея в душе полной уверенности в успехе. А старое, оно хотя и идёт ни шатко, ни валко, зато налажено, потихоньку, но всё же движется по наезженной колее. Что ещё надо человеку, заботящемуся лишь о собственном спокойствии?

Говорил Муртазин и с парторгом. Целыми вечерами просиживали они над проектом. По нескольку раз проверяли расчёты. Гаязов был особенно осторожен, до такой степени, что даже удивлял директора.