Избранные произведения. Том 2 - Абдурахман Сафиевич Абсалямов

Когда уже все потеряли надежду увидеть до январских морозов солнце, тучи снова разошлись, и снова наступили ясные дни – с лёгким морозцем, но прекрасные, какие бывают очень поздней и очень сухой осенью. По утрам на крышах домов и сараев, на давно пожелтевшей траве в садиках Заречной слободы лежал иней. К середине дня немного потеплело, прозрачный, сухой воздух звенел, как звенит лист очень тонкого стекла. Мальчишки, вернувшись из школы, с шумом и гамом запускали змея. Он, со своим болтающимся в небе хвостом, и в самом деле походил на змею, которую вихрем занесло ввысь.

Не веселили ясные дни лишь Уразметовых. Дружную семью угнетала опасность, нависшая над Марьям. В их обычно шумном доме не слышно было ни песен, ни смеха, ходили все тихими, осторожными шагами, точно Марьям лежала здесь, в доме; говорили мало, о самом необходимом, и то лишь полушёпотом.

Иштуган почти совсем лишился сна. Целыми ночами метался он взад-вперёд по комнате, то хватался за телефон, порываясь звонить в родильный дом, то уходил среди ночи из дому, чтобы бродить по пустынным улицам, бродить до изнеможения. Под утро, бросившись, не раздеваясь, на диван, забывался коротким сном и тут же вскакивал. На людях он загонял своё горе внутрь, никому не жаловался, на расспросы отвечал неохотно. Впрочем, все и без того понимали, что утешать Иштугана, как и любого другого из семьи Уразметовых, бесполезно. Не любили они этого, ибо больше всего на свете боялись вызвать жалость к себе, особенно со стороны некоторых женщин, способных наговорить в подобных случаях кучу раздражающей чепухи.

Лучше других состояние Иштугана понимал отец. Коротко справившись о невестке, он присаживался рядом. То положит сыну на колено свою тяжёлую, как кусок металла, руку, то вздохнёт глубоко и произнесёт будто про себя: «Вот она, человеческая жизнь…» А подымаясь, чтобы уйти, как бы подводя итог раздумьям и принимая на себя часть горя, говорил: «Ничего, выдюжим!..»

И всякий раз у Иштугана от этих отцовских слов теплело на душе.

Однако состояние Марьям изо дня в день становилось тяжелее. Сегодня врачи категорически заявили, что нужна операция, иначе они вынуждены будут снять с себя всякую ответственность за жизнь роженицы. Ответ Марьям был не менее категоричен: «Чем дать кромсать ребёнка, лучше пусть и меня с ним не станет».

И вот в притихшей квартире Уразметовых собралась вся родня на семейный совет. С потемневшими лицами, придавленные неожиданным горем, сидели они вкруг большого стола. Иштуган опустил голову на грудь. Сулейман, как глава семьи, чувствовал на себе главную ответственность и старался внешне не поддаваться горю, но на душе у него лежала безмерная тяжесть. Ильшат, знавшая, что значит неудачные роды и каково терять родное дитя, быть может, лучше других понимала, какие страдания в эту минуту переживает Марьям. Гульчире было жаль, очень жаль Марьям, но она по молодости своей недоумевала, почему сноха, раз случилось такое несчастье, не соглашается на операцию, ведь делают же иные женщины аборты. Нурия с девичьей прямолинейностью упрямо супила брови. По её лицу, по глазам можно было догадаться, что она, безмерно страшась за жизнь Марьям, восхищается её стойкостью и полностью одобряет её действия. Ильмурзы на семейном совете не было.

– Всякое в жизни случается. И всё же никогда я не думал, детки мои, что придётся мне собирать вас на такой совет, – сказал Сулейман горестно. – В старину говаривали: беда не над лесом ходит – у человека над головой висит. И верно… Так с чем мы придём к нашей Марьям, а? – Видя, что все молчат, Сулейман добавил: – Тут неволить нельзя… Но жизнь Марьям нам дороже всего.

Все понимали, что хочет сказать старик. Но никому не хотелось произносить страшное слово «операция», ибо за этим коротким словом каждый видел живое беспомощное существо.

Сулейману же тем более не хотелось произносить это жёсткое, режущее ухо слово, потому что он долгие месяцы со стариковским упорством тешил себя мыслью, что Марьям носит мальчика, будущего продолжателя рабочей династии Уразметовых. Если Марьям сама не разрешится, значит, всё. И на будущее надежда будет потеряна. Значит, у Иштугана, которому передались лучшие свойства их рабочей семьи, не будет сыновей вообще, значит, конец рабочей династии Уразметовых… На Ильмурзу полагаться не приходится – яблоко от яблони недалеко падает… И дети пойдут в отца.

Молчание затягивалось, становилось невыносимым.

– Иштуган, – молвил старик, – за тобой первое слово… Ты муж и отец.

– Что я скажу? – Иштуган поднял опущенную голову. – Я могу только ещё раз попробовать уговорить Марьям…

Ильшат словно очнулась от оцепенения.

– Милый Иштуган, три раза была я у Марьям… Сама мать, понимаю, до чего тяжело ей. И всё же уговорить необходимо… Пока не поздно… Я с лучшими врачами консультировалась, всем показывала Марьям…

– Спасибо, дочка, – поблагодарил её Сулейман. Иштуган тут же побежал в больницу, чтобы ещё раз переговорить с врачами. Они оставались при прежнем мнении. Тогда он попросил разрешения повидаться с женой. Иштуган испуганно наблюдал, как её вздувшийся живот то поднимался, то опускался под одеялом. Глаза у Марьям ввалились, запёкшиеся губы почернели. Между схватками были большие промежутки, и в эти минуты она чувствовала себя довольно сносно и могла даже разговаривать.

– Марьям, может, дашь согласие, – мягко упрашивал Иштуган. – Твоя жизнь… мы все…

Марьям обессилено качала головой. Иштуган понял, что решение её твёрдо. Бесполезно терзать её уговорами. Согласия на операцию она не даст. Иштуган вышел из палаты, с трудом сдерживая готовые вырваться рыдания.

Дома все, точно по команде, поднялись с мест при его появлении. Иштуган тяжело опустился на стул, глядя вокруг широко раскрытыми пустыми глазами, вдруг закрыл лицо и упал головой на стол. И все поняли, что Марьям отвергла их совет.

В эту тяжкую минуту молчаливого горя – ибо от горя каменеют человеческие уста, не нужны становятся слова – только Нурия, одна Нурия, ещё не совсем расставшаяся с детством, нашла в себе силы сказать:

– Марьям-апа лучше нас знает своё состояние. И правильно делает!..

– Молчи ты, турман!.. – прикрикнул на неё в сердцах отец.

Тяжелее всего было сознавать, что все они, собравшиеся здесь, здоровые, всем сердцем любящие люди, ничем не могут помочь бедняжке Марьям и вынуждены в бездействии ждать, надеясь на невозможное. И это неугомонные Уразметовы!..

Вдруг Ильшат, резко отодвинув стул, поднялась и направилась к двери.

– Поеду к профессору Иванову. Он, правда, болен, говорят, не выходит из дому… Буду умолять… – бросила она.

– И я с тобой, – вскочил Иштуган.

Ильшат позвонила в гараж. Через десять минут Петушков уже мчал