Избранные произведения. Том 2 - Абдурахман Сафиевич Абсалямов

– Двое мальчиков, Гульчира!.. До сих пор не могу поверить. Ну, молодец Марьям… Никого ведь из нас не послушалась.

– Марьям-апа – настоящая мать-героиня. – Гульчира вспомнила семейный совет, Нурию. Как будет торжествовать она сегодня!

А Иштуган и думать забыл о своих недавних страхах. Знай себе расхаживал, потирая руки, взад и вперёд по вестибюлю. Улыбка не сходила с его сияющего лица.

– Двое сыновей враз!.. Ой, Марьям, спасибо…

– Вон сестра идёт, абы. Пиши скорее записку, вложим в цветы.

– Э-э, смотри ты! Молодец, что догадалась цветы принести. А у меня голова кругом. Ничего не соображаю…

– Отец? – спросила сестра, спускаясь с лестницы.

– Да, – расплылся в улыбке Иштуган. Теперь ему хотелось всё время улыбаться.

– Хороши сыновья. В папу, видать, такие же чернявые. И жене сейчас немного полегчало. Намучилась, бедная…

Взяв цветы, она пошла к Марьям.

– Отец знает? – спросил Иштуган. – Вот обрадуется старик…

– Нурия, конечно, сообщила уже. Всё мечтал о внуках отец. Наконец-то сбылось его желание.

Вскоре сестра вернулась и вручила Гульчире и Иштугану по коротенькой записочке. Она наблюдала, как брат и сестра, разойдясь по углам, жадно уткнулись в записки. Её растрогала эта дружная, счастливая семья, на лице её заиграла невольная улыбка. Чего скрывать, этой состарившейся на работе сестре приходилось видеть, как иные матери, прижав младенца к груди, уходили из родильного дома одни-одинёшеньки, смущённо и боязливо оглядываясь, стараясь дотянуть до темноты. Уходили, пряча от людей полные слёз глаза. Приходилось видеть и таких, которые сквозь стоны спрашивали с трепетным ожиданием: «Ко мне никто не приходил?»

Гульчира стала советоваться с сестрой, что лучше принести Марьям. Иштуган поинтересовался, куда выходят окна палаты, в которой лежит Марьям. Ему хотелось хоть в окно посмотреть на жену и малышей.

– Скоро увидите, потерпите, – ответила сестра. – Ей пока нельзя ходить.

Но Иштуган всё же уточнил, где лежит Марьям, и, выйдя в сад, долго смотрел на задёрнутое белой занавеской окно.

Каким прекрасным показался ему этот осенний вечер! Разлившееся на западе закатное зарево отбрасывало розовый отсвет на улицы, на дома, на фигуры прохожих. Очертания окружающих предметов приобрели какую-то необыкновенную чёткость, воздушность, праздничность. Даже воздух сегодня казался не таким, как всегда, – столько в нём было приятной свежести.

– Двое мальчишек! – смеясь, покачал головой Иштуган. – Что будем делать, Гульчира? Куда ставить кроватки?

– И-и, абы, это последнее дело. Найдём куда.

– Теперь прибавится хлопот не только Марьям, а и тебе, Гульчира, и Нурие, – продолжал Иштуган, не имея сил молчать.

– Ну что ж… Мы тоже, наверно, когда росли, много хлопот доставляли. Мама-покойница одна должна была с нами управляться.

Вспомнив мать, брат с сестрой несколько минут шли молча.

– Бедная мама… Не дождалась… Как бы она обрадовалась, – задумчиво произнёс Иштуган.

Гульчира отвернула лицо в сторону, чтобы не показать выступивших на глазах слёз.

– Ильшат не было в роддоме, когда ты пришла? – вспомнил вдруг Иштуган.

– Не видела. А разве она приходила?

– С Ольгой Александровной собиралась. Мне Нурия говорила.

– Не понимаю я Ильшат-апа, – сказала Гульчира после короткой паузы. – Какая-то она чудная, будто и не нашего роду.

– Жизнь придавила.

– А почему ты, абы, никогда не зайдёшь к ним? Ильшат-апа обижается.

– Не тянет, – ответил Иштуган, не скрываясь.

– И меня не тянет. Хасан какой-то…

– Просто боится, как бы его не обвинили в семейственности…

– Нет, абы, тут что-то другое. Другое!.. Нурия говорит, Ильшат-апа часто плачет.

– Кто? Ильшат? – повернулся к сестре Иштуган. – Почему?

– Человек без причины не плачет, абы. И Альберт у неё совсем отбился от рук… Чего только не рассказывает о нём Нурия!

– Эта стрекоза, похоже, проворнее нас всех, – улыбнулся Иштуган уголком рта. – Всё-то она знает, обо всём имеет своё мнение. А мы продолжаем смотреть на неё как на ребёнка, способного лишь голубей гонять на пару с дедушкой Айнуллой.

– Что ей… Ни горя, ни заботы, – вздохнула Гульчира.

В её словах прозвучало столько скрытой тоски, что Иштуган внимательно заглянул ей в глаза, словно желая убедиться, от Гульчиры ли он слышит это. Последнее время, всецело занятый мыслями о Марьям, Иштуган мало обращал внимания на то, что делается вокруг него. Только сейчас, в этот ясный и на редкость красивый вечер, разглядел он чёрные тучи, нависшие над головой Гульчиры. Он взял сестру под руку и спросил участливо:

– У тебя какое-нибудь горе, Гульчира? Ты словно цветок, прихваченный морозом. Уж не хвораешь ли?

Вопрос был настолько неожидан, что Гульчира вздрогнула.

– Нет, не хвораю… – прошептала она, не зная, что ответить.

Глаза Гульчиры затуманились, наливаясь слезами.

– Что случилось, Гульчира? Не скрывай, прошу тебя, – умолял обеспокоенный брат.

Гульчира только ниже опускала голову.

– Не береди сердце вопросами, абы… Не могу сказать. Да и к чему?..

Иштуган произнёс как можно мягче, чтобы не обидеть сестру:

– До сих пор, Гульчира, в нашей семье не было секретов друг от друга.

Гульчира смутилась. Она знала, что брат любит её и всегда рад прийти на помощь. И, мучаясь, не в силах открыть свою сердечную тайну, она, чуть не плача, сказала:

– Я не секретничаю, абы… Рада бы рассказать – не могу. Пойми… После, может… Когда вернётся Марьям-апа.

На улице было полно народу. Гульчира чувствовала, что прохожие начинают обращать на неё внимание, и, чтобы не заметили её налитых слезами глаз, повела брата по безлюдному саду.

На посыпанные песком аллеи падали редкие жёлтые листья. Они хрустели под ногами, словно разрываемый на мелкие кусочки шёлк. Поднявшийся ветер порой уносил их, кружа, в дальний конец сада.

Солнце уже почти скрылось за домами новостройки. Из-за крыш чуть виднелся краешек багрового диска. Собравшиеся кучкой у забора сада ребятишки, задрав головы и разинув рты, глазели на высокий кран, за который зацепился их змей. Ветер силился сорвать его и не мог.

– Гульчира, – мельком глянув на змея, сказал Иштуган, – ты умная девушка, возьми себя в руки. Если стесняешься рассказать мне, поговори с Ильшат-апа… Она самая старшая у нас.

– Ничем она мне, абы, не поможет. Нет у меня желания говорить с ней. Вернётся Марьям-апа, с ней поделюсь… Она по крайней мере поймёт меня…

Они дошли до дома. Сулейман ждал их на лестнице. Нурия успела и с него взять сюенче.

– Вот какие дела! – крикнул он сверху дочери и сыну. – Наконец и в наш дом заглянуло счастье, а?! Сразу двое джигитов! Ай, спасибо невестке! Тысячу раз спасибо. Знаючи, оказывается, сынок, дал я тебе имя Иштуган[15]. Как чувствует себя невестка? Хорошо? А малыши?.. – Сулейман-абзы вдруг громко хлопнул тыльной стороной ладони о ладонь другой руки. – Времена! Двое джигитов, а? Ну