Избранные произведения. Том 2 - Абдурахман Сафиевич Абсалямов

и ушла. Вот уже несколько дней Идмас жила в опьянении этой победой. Мечты уносили её бог весть куда. Назиров уже лауреат. А за свой последний проект, говорит муж, дважды достоин лауреатства. Ах, если бы так!.. Идмас уговорила бы его перевестись в Москву… Или в Ленинград. Азат, милый Азатик, конечно, послушается её. Москва… Ленинград… Театры, рестораны, парки, балы… Совсем другое общество… Как в Сочи!

И всё же Идмас не очень была уверена в прочности своей победы. А увидев на другой день, как нервничает Назиров, поджидая у заводских ворот Гульчиру, она почуяла, что размолвка между ними не будет долговременной. Всё дело в оскорблённой гордости Гульчиры, в её своенравном характере. Но как бы горда, своенравна ни была Гульчира, ей не устоять, если Азат встанет перед ней на колени. Она ещё не испытала, что значит по-настоящему обмануться, по-настоящему быть отвергнутой, поэтому, как дитя, готова поверить любой клятве, любому обещанию. «Нет, эту пустяковую обиду необходимо раздуть, маленькую полоску тени, лёгшую между ними, сделать пропастью!.. И я добьюсь этого», – поклялась себе Идмас.

Она решила пустить сплетню о Гульчире. Грязная сплетня, переходящая из уст в уста, может сделать то, чего не в силах сделать самое злое слово, сказанное в лицо. Необузданный, как у всех Уразметовых, характер Гульчиры, гордость, ревность, которая ударит ей в голову, будут лишь способствовать распространению выдуманной сплетни. Наконец взовьётся и вся семья Уразметовых с их сумасшедшей кровью. А уж о неистовом Сулеймане и говорить не приходится. Прослышав, что говорят о дочери, медведем взревёт Сулейман. Ему от любого пустяка тесно в рубашке становится. Ильмурзу, младшего сына своего, говорят, чуть не убил. Было бы хоть за что. А то из-за того, что вздумалось бедняжке в буфете работать.

«А как заставлю Гульчиру отвернуться от Назирова, там уж мне нетрудно будет приручить его. Мужчина, однажды испытавший неудачную любовь, второй раз неразборчив». Тут Идмас рассчитывала пустить в ход всю силу своих чар, все свои маленькие женские уловки. Смелые слова, брошенные ему шёпотом на заводском дворе, кажется, уже начали действовать. Назиров при встрече с Идмас краснеет, бежит от неё, а уж если мужчину ударяет в краску при виде женщины, если он избегает её – это говорит о многом тому, кто хоть что-нибудь смыслит в подобных делах.

Прикинув всё и рассчитав, Идмас решила действовать в двух направлениях. Во-первых, она пустила слух, якобы у Назирова интимные отношения с Шамсиёй Зонтик. Когда она нашёптывала это своим заводским приятельницам, её ни капельки не смущало, что она бросает тень на репутацию самой близкой своей подруги. «Эта рыжая лиса только обрадуется сплетне…» Ею же был пущен и другой слух – что Гульчира неравнодушна к инженеру Акчурину, что она спит и видит, как бы развести его с женой. Причём и тут совесть нисколько не мучила её. Она ещё изображала из себя верную, незаслуженно оскорблённую жену и очень убедительно играла эту роль. После того как она проделала всё это, ей оставалось только ждать.

Поначалу слухи эти передавались под большой тайной, шепотком, в укромном уголке, но вскоре об этом заговорили без утайки, в полный голос. Дошло до того, что на «виновных» чуть пальцем не указывали. Как часто бывает в таких случаях, обе сплетни обрастали такими подробностями, которые Идмас и в голову не приходили. Они росли, как чудовищных размеров снежный ком. Одна Шамсия не растерялась, она тотчас раскусила, откуда всё идёт и для чего подстроено. Поняла она также, что не очень сообразительная голова затеяла это дело. Слишком велико было расстояние между ней и Назировым, не надо было особого ума, чтобы разглядеть, что всё это лишь злые сплетни. И в то же время опытная интриганка Шамсия увидела здесь возможность извлечь немалую выгоду для себя. В её голове зародилась коварная мысль. Но она решила, что оставит её пока «в резерве». Слишком это мелкое дело – мщение Идмас. Она и без того сумеет поставить её на колени. А пока что, притворяясь обиженной, незаслуженно оклеветанной, беззащитной вдовой, она проливала слёзы перед Пантелеем Лукьяновичем.

5

«Людская молва – железная мялка», – говорит пословица. Гульчиру сильно мучила сплетня, пущенная о ней. Девушка растерялась и, чувствуя себя бессильной бороться с обрушившейся волной грязи, ночи напролёт, закусив угол подушки, беззвучно плакала. Хотя ни дома, ни на работе отношение к ней не изменилось ни на йоту, она чувствовала себя отверженной, одинокой. Как большинство гордых натур, оказавшись в трудном положении, она переживала горе в себе.

Нурия первая восстала против того, что Гульчира переживает свалившееся на неё горе в одиночку, молча. Её юная, чистая душа, которой ещё не успела коснуться никакая житейская грязь, не в силах была перенести это. С непосредственностью и прямотой, присущими только горячей юности, безгранично уверенная в торжестве правды, она сказала:

– Апа, ты же комсомолка… Почему не идёшь в комитет, не поделишься… Ты ведь как стёклышко, ни в чём не повинна, я знаю. К тебе грязь не пристанет, а сплетникам попадёт. И в первую очередь достанется на орехи этому противному Назирову.

Гульчира, не отвечая, проникновенно посмотрела на сестру, накрылась шалью и пошла к двери, сказав, что ей пора на работу. Нурия догнала её, горячо прильнула:

– Апа, дорогая, прошу тебя… Ты же не прежняя забитая девушка-татарка. Не клони головы!.. Дай отпор мерзким сплетникам. Ты же сильная… И у тебя столько защитников…

– Это тебе только кажется, что с подобными вещами легко бороться, Нурия. И мне сначала казалось – всех растопчу… Ах, не мучай ты меня…

И Гульчира заплакала. Нурия возмутилась.

– Ты трусиха, апа!.. – гневно воскликнула она. – Малодушная… Воображаешь, что тебя пожалеют, если будешь прибедняться? Нет и нет!.. Что ты, калека?.. Или увечная?.. Ты должна, обязана бороться. Если у тебя не хватит духу, я сама пойду в комитет. Я знаю вашего секретаря, Колю Лебедева… Он хороший парень, всё поймёт. Или, хочешь, расскажу Зарифу-абы.

– Дурочка!.. – вырвалось у Гульчиры.

Спустив шаль на глаза, она исчезла за дверью. Она шла, упорно глядя себе под ноги, чтобы не видели её красных глаз с распухшими от бессонницы и слёз веками. В сознании всплывали обрывки горького разговора с Нуриёй. «Если бы так легко… так просто было… Если бы не любила Азата, может…»

Гульчира всегда была порывистой в движениях, словно в ней вечно била через край её горячая душа, поступь её отличалась необыкновенной лёгкостью и изяществом. Теперь же в движениях появилась тяжеловатая вялость, в выражении лица –