Избранные произведения. Том 2 - Абдурахман Сафиевич Абсалямов

В семье только Нурие дозволялось так свободно разговаривать с отцом. Ей прощалось всё, каждый в семье с великодушной улыбкой подчинялся ей.

Тем временем вернулся Ильмурза. Нурия повела его за руку к малышам.

Когда большая семья Уразметовых уселась за стол, Сулейман провозгласил:

– Ну, поднимем бокалы за здоровье невестки и юных Уразметов!

Пока отмечались малые роди́ны. Все знали, что им не удастся так вот, на свободе, посидеть, поговорить меж собой, когда начнут сходиться гости.

– Всё хорошо, – сказал старый Сулейман, окинув полным любви взглядом сына и невестку, – а вы подумали над тем, какие имена дадите джигитам?

– Нет пока, – сказал Иштуган, подмигнув жене.

– Уж кто мастер насчёт имён, так это наш папа, – ввернула Нурия. – Спросим у него.

– А ты помалкивай, сизый голубь. Не вмешивайся, когда старшие разговаривают, – сказал Сулейман. – Когда коровы воду пьют, телята лёд лижут. Поняла?..

– А правда, отец… в самом деле… – прошептала, слегка покраснев, Марьям. – Мы согласны на ваш выбор.

– Нет! – решительно отверг Сулейман. – Нельзя, непорядок… Не стану я лишать вас вашего права. Когда это от меня требовалось, я искал – и находил. Кто из вас может пожаловаться, что у него нехорошее имя, га? Ильшат ли – радость страны, Иштуган – имеющий много сверстников, друзей? Ильмурза ли – первый щёголь наших краёв? Цветку подобная Гульчира, наша утренняя заря Нурия? Какое ни возьмите, у каждого имени своё значение. Посмотрим теперь, как будете выбирать вы. (Хотя Сулейману-абзы очень не нравилось имя Ильмурзы – назван был так младший сын в его отсутствие – он нашёл неуместным в такой день упоминать об этом.)

– Назовём Рудик и Русик, – поспела и здесь Нурия. – У нас в школе есть близнецы…

– Га! Мусик-Пусик… ыйк-мыйк… – встопорщив усы, бросил Сулейман насмешливый взгляд на дочь. – Имена четвероногих. Нет, не согласен!.. Человеческое имя нужно!

Ильшат сидела поникшая, она не принимала участия в общем разговоре. Видя, как сочувственно кивают и улыбаются Марьям с Иштуганом, слушая отца, Ильшат в душе завидовала им. Отец до сего времени преследует её за то, что она назвала своего сына Альбертом.

– Найдите имена благозвучные для любого языка, без выкрутасов, простые и вместе с тем красивые… Народные имена, – не унимался Сулейман.

– Хорошо, пусть будет по-твоему, – сказала Нурия, наливая отцу чай. – Не нравится Рудик и Русик, назовём Талгатом и Шаукатом. И в рифму и народно.

– Га! – погрозил дочери пальцем Сулейман. – Смотри ты, народно!.. Эти имена, если хочешь знать, страсть любили давать своим сынкам казанские баи, дабы их чада хоть чем-нибудь походили на турецких султанов. Позорить нашу рабочую семью именами, которыми награждали султанов?.. Нет, не пойдёт! Ты, дочка, прочитай-ка книгу Тукая насчёт имён. Очень толково написано…

– Э-э, папа, если разбираться, как Абыз Чичи говорит, то и твоё имя – имя пророка. Только вот у тебя кольца нет[18].

Нурия рассмеялась.

Сулейман-абзы приосанился.

– Ты своего отца в пример не бери. Твоему отцу всяко сойдёт. Он человек прошлой эпохи. А тут о будущем речь!

– Так уж и быть, отец, признаёмся, – сказал Иштуган. – Мы вот как думали: одного Ильдусом назвать, другого Ильгизом.

Сразу повеселев, Сулейман хлопнул тыльной стороной правой руки о ладонь левой.

– Вот это подходяще по крайней мере! Один – друг страны, другой – путешествующий по стране[19]. Здорово! Вот и поднимем бокалы в честь Ильдуса и Ильгиза. Пусть жизнь их будет долга, пусть будут счастливы и вырастут, как дедушка их, горячими, неугомонными головушками.

Он осушил рюмку водки. По комнате раскатился его счастливый, довольный смех.

7

Роди́ны устроили в субботу. Часов в семь вечера стали сходиться гости. Первым пришёл сосед Айнулла со своей старухой Абыз Чичи. В руках у Айнуллы был узелок побольше, из красной клетчатой скатерти, в руках Абыз Чичи – поменьше, из белого сарпинкового платка. Не спеша раздевшись, прошли в большую комнату, развязали узелки. В одном на серебряном подносе лежал, поражая глаз искусным ажурным плетением, пирог с начинкой из изюма и яблок; из другого узелка были извлечены две маленькие узорчатые чашечки с крышками.

– В одной мёд, в другой масло, – сказала Абыз Чичи и, держа чашки на вытянутых руках, мелкими шажками прошла к детям. – Пусть ротики моих голубков будут всегда в меду и масле. Ну-ка… – Набрав на кончик серебряной ложечки мёду и масла, она дала пососать обоим мальчикам, затем пожелала Иштугану с Марьям долгой-долгой жизни, чтобы вырастили детей своих себе на счастливую старость, людям на радость.

– Хороший ты человек, Абыз Чичи! – обняла её за шею Нурия.

Растаявшая от добрых слов старуха сказала, растягивая в добродушной улыбке свой беззубый рот:

– И тебе, душа моя, когда ты лежала таким же вот несмышлёнышем, давала лизнуть мёду с маслом. Оттого и сладок твой язык, будто птички поют, оттого и слова твои мягки, что масло, и чаша счастья твоя полным-полна. Только вот одно не по душе мне – зачем, подобно уличным мальчишкам, лазаешь по крышам сараев да гоняешь голубей? Старик-то мой ладно уж, всю свою жизнь был голубиным жуликом, и в деревне его родню иначе не называли, как «голубятниками». А вот взрослой девушке не к лицу, крылышко моё, голубей гонять… Замуж никто не возьмёт! – закончила старушка неожиданным предостережением.

Вспыхнув, как маков цвет, Нурия фыркнула и выбежала стремглав из комнаты.

– Ишь какая огненная, «блоха», – с любовью глядя ей вслед, сказала старушка. – Теперешним девушкам, красавица ты моя, – обратилась она к хлопотавшей возле ребят Марьям, – с малых лет уже всё известно… Смотри, как припустилась… – И, тут же забыв о Нурие, стала внушать Марьям, что непременно надо сделать отметину сажей на лобиках малышей.

– Вреда от того не будет никакого, красавица ты моя, потому только чуть коснёшься пальчиком. Старинный обычай – верно. А ты не отвергай его, не отвергай… В нашем доме нынче вся слобода сойдётся. Разные люди есть. И глаз у них разный. В былые времена старухи говаривали: дурной глаз и коня с ног валит. Да, красавица моя… ты не смейся. Стариковские слова, они всегда правдой оборачиваются. Я сама в детстве страсть плаксива была. Мать-покойница, пусть душа её познаёт райское блаженство, рассказывала, только тогда успокоилась, как через меня медведя прогнали…

За Айнуллой подоспел Матвей Яковлевич с Ольгой Александровной – тоже с увесистыми свёртками в руках. Не успел умолкнуть шум-гам встречи, снова прозвенел звонок. На этот раз пришёл Артём Михайлович с дочерью. И они держали в руках свёртки.

– Примете гостей? Или поворачивать руль? – пошутил Зеланский.

– Артём,