Избранные произведения. Том 2 - Абдурахман Сафиевич Абсалямов

побелели у него усы и голова. Справа от него – тоже сильно тронутый сединой Артём Михайлович, слева – не поддающийся старости Сулейман со своими иссиня-чёрными усами. Матвей Яковлевич тихонько наигрывал друзьям на гармони, Сулейман с Артёмом Михайловичем, откинувшись на спинку дивана и прикрыв глаза, негромко тянули незнакомую Нурие песню, которая для них троих была полна дорогих воспоминаний, будила тоску о прошедшей молодости. Низкий голос Артёма Михайловича лился мягко, будто стлался понизу. В чуть резковатом голосе Сулеймана прорывались временами рокочущие ноты, точно погромыхивало в нём эхо, отголоски далёкого сильного гула.

Женщины собрались в комнате Марьям, мужчины помоложе – в комнате Ильмурзы. На кухне девушки уговаривали Айнуллу-бабая сплясать. Тот приосанился и, чуть склонив голову набок, пошёл по кругу, приговаривая в такт:

Айнулла, пляши, бей землю каблучком!

Тот, кто пляшет, скоро станет богачом.

Но покуда всё это случится,

Лошадь в жеребёнка превратится.

Эх-эх, эхма!

Заливаясь звонким смехом, девушки захлопали в ладоши. А когда Айнулла-бабай притомился, его усадили на стул и наперебой стали просить рассказать какую-нибудь историю.

Они знали, что старый Айнулла любил поделиться случаями из своей жизни. Но больше всего он любил рассказывать, как, съездив на курорт, вернулся оттуда разочарованный, что Чёрное море вовсе не чёрное, а зелёное, как головка селезня, что там, оказывается, не дают и поправиться-то толком. Наоборот, от последнего, нажитого дома жирку силой избавляют, заставляя, как физкультурников, карабкаться по отвесным горам. Но он, Айнулла-бабай, слава Аллаху, избежал этой беды. И только потому, что заявил врачам: «У меня, товарищи врачи, лишнего жиру нисколечко нету. Не для того я приехал сюда по путёвке завкома, чтобы по отвесным стенкам карабкаться. Такая штука у нас и в клубе есть… Бесплатно».

Но сегодня Айнулла, похоже, не имел намерения рассказывать ни одну из своих бесчисленных интересных историй.

– Чу, дурочки, не шумите, – сказал он, прислушиваясь к доносившейся из зала песне. – Вон, слушайте, как старики поют! – прибавил он и, подняв указательный палец, склонил голову чуть набок, как голубь, прислушиваясь.

Из залы доносилось под гармонь:

Славное море, священный Байкал.

Славный мой парус – кафтан дыроватый,

Эй, баргузин, пошевеливай вал,

Слышатся грома раскаты!

Ни Айнулла-бабай, ни девушки не знали, что в прошлом, в годы чёрной реакции, эта песня была одной из любимых песен казанских рабочих. Неизвестно им было и то, что тем, кто пел эту песню, грозило преследование полиции. Они наслаждались плавной мощностью мелодии, напоминавшей могучий перекат волн, и в груди их как бы поднимались ответные волны.

– Вот песня так песня – не то что моя, дурацкая, – ай-вай! – вырвалось у Айнуллы-бабая. – Толковая песня!.. Слова только не все понимаю, глуховат малость, зато мотив будто масло на сердце ложится, слезу вышибает… Небось, думаете, сидят себе старики на мягком диване да песни распевают? А оно вовсе не так. Глаза души у них далеко, ой далеко! Сказать даже трудно где… Один, может, по Волге бродит, другой любовь свою давнюю вспоминает, а третий вовсе, может, смотрит сейчас из окна острога. Песня – это такая штука, детки мои ненаглядные, что не даёт она спокою человеческой душе. В наших краях песню называют зеркалом души, надеждой души. По-разному… какое у кого настроение. Коль человек потерял всякую надежду, разве ему поётся? Нет, не поёт он тогда, а плачет. Не поверите, скажете, Айнулла-бабай рассказывает очередную забавную историю. Правда, я сегодня хлебнул малость. И язык, пожалуй, лишку шевелится, и не то петь, не то плакать тянет. Так вот, детки мои ненаглядные, хочется мне рассказать вам одну историю. Не сказку, а быль. От прадеда покойного, Ксюк-бабая, слышал… В далёкие-далёкие времена был в одном ауле такой случай. Самая середина лета стояла на дворе. Зной, пекло… Закопай в песок яйцо – сварится. Куры, цыплята опустили крылья, бродят, раскрыв клювики. В земле щели по пальцу. За всё лето капли дождя не было. На дорогах волчий огонь, смерчи пыли гуляли. А люди дрожмя дрожали – мёрзли! Что за чудо! Солнце печёт, а люди мёрзнут. Однажды пришёл к этим людям неизвестный в тех краях белобородый старец. Ксюк-бабай говорил, что, поскольку имя его не записали, оно забылось. Только что было у него имя, в том нет никакого сомнения. После-то все стали называть его просто добрый человек. Так вот, добрый человек этот будто сказал людям, жившим в той деревне: «Надежда в ваших сердцах погасла, потому и мёрзнете. Не осталось у вас внутри тепла. А раз в человеке своего тепла нет, его и солнечное тепло не греет».

И сказал ему народ из аула: «Научи нас, как разжечь в наших сердцах огонь надежды». – «Научить-то я вас научу, – говорит им старик, – но только смотрите хорошенько, чтобы опять не погас. Коли ещё раз погаснет, то уж больше не зажжётся!»

И добрый старик научил их и ушёл. Люди согрелись. Но ненадолго. Опять впали они в страх. Говорят же: однажды перетрусившая собака три дня лает. Так и мужчины того аула – шум подняли, как на сходке.

«Эх, – говорит один, – забыли мы ведь спросить: раз огонь надежды – незримая вещь, как же мы узнаем, погас он или нет?»

«Отправляйся-ка, Аптери, – обратились мужчины к самому долговязому односельчанину, – вдогонку за ним. Мудрец не должен бы далеко уйти. Спроси…»

Бежал Аптери день, бежал ночь, наконец средь чистого поля, возле чёрного дерева, догнал-таки старика.

«Так и так, – говорит Аптери, – прости нас, глупых телят, забыли спросить тебя – как мы узнаем, погас огонь надежды или нет? Он ведь глазу невидим, руками неощутим».

И добрый старик сказал ему: «Если есть у вас умишка хотя бы с напёрсток, узнать нетрудно. Поётся вам – значит, горит в вашей душе огонь надежды, а как станет не до песен – плохо ваше дело, погас он, значит».

– Вот, – сказал Айнулла, ткнув пальцем в сторону большой комнаты. – Поняли теперь? Не погас огонь в сердцах стариков, потому и поётся им!

– И-и, – пискнула худощавая Тамара, – песню кто не поёт!

Айнулла-бабай покачал невесело головой.

– Э-э, дочка, нет, не говори так. В мире много ещё таких, кому не поётся. К тому же петь, раззявив рот, с пьяной башки – это не пение, а ослиный рёв. Песня, которая из души льётся, – штука тонкая. Это трель соловья на рассвете, от такой песни трепещет человеческое сердце. Вам, поди, приходится читать книжки о революционерах, которые шли с