Избранные произведения. Том 2 - Абдурахман Сафиевич Абсалямов

величественным и, уж во всяком случае, самым большим, самым красивым в Заречной слободе. Таким он и остался в памяти Ильшат, великолепный дом Ахметша-абзы, теперь затерявшийся среди множества новых многоэтажных каменных домов и казавшийся таким жалким, маленьким и невзрачным.

– Как изменилась наша Заречная слобода! – сказала Ильшат. – А в моём представлении она всё оставалась прежней.

– Да, старые картины сохраняются лишь в нашей памяти… – сказала Надежда Николаевна упавшим голосом.

Они повернули обратно. Снова начало моросить. Тучи сгущались. Подул холодный ветер.

– Не нарадуюсь я, Надя, что опять в Казани, – говорила Ильшат. – Где мы только ни жили – в Москве, Ленинграде, Свердловске, Магнитогорске… И неплохо жили, в достатке, но меня всегда тянуло в родную Казань. Видно, и вправду в гостях хорошо, а в отчем доме лучше. Я рада, что мы по-прежнему вместе. Заходи ко мне почаще.

Надежда Николаевна тяжело вздохнула в ответ и долго молчала. Почуяв глухую борьбу, переживаемую подругой, притихла и Ильшат.

– Не знаю, удобно ли это будет… – произнесла наконец Надежда Николаевна. – Не из-за меня. Я рада, конечно бы, всей душой. Но… есть причины… Тяжело мне, но лучше рассказать всё сразу. Чтобы потом обиды не было, зачем не сказала… Не знаю, с чего и начать… Тяжело, Ильшат, ах как тяжело. Знала бы ты!.. – Глаза Надежды Николаевны налились слезами. Это заметно было и при тусклом свете. – Ни с кем не делюсь… С тобой с первой… Не хочется тебя терять, потому… Вот ты по улице ходишь с высоко поднятой головой. Ты жена уважаемого человека… Никто не посмеет сказать тебе о нём дурного слова… Никто пальцем на тебя не указывает – вон, дескать, идёт жена такого-то… А меня… – Она смахнула концом шали слёзы. – А мне чего только не пришлось наслышаться… Всякую мерзость про Харраса распространяют… Бывали такие дни – впору под поезд броситься или отравиться… «Жена предателя». В лицо такие слова говорили. Самые близкие знакомые одно время боялись разговаривать со мной. Встретят – притворяются, будто не видят. Были и такие, что уговаривали отказаться от мужа, выкинуть из головы, что он существовал когда-то. А я и по сей день не могу забыть его. Не верю я, что он мог предать Родину… Но моя личная уверенность, к сожалению, ничего не доказывает другим… Были, конечно, люди, которые верили мне, верили в Харраса. Секретарь нашего райкома Макаров мне много помог… Помог вернуться на прежнее место работы. Видишь ли, они вместе начинали войну, мой Харрас и он, в одной части. Но позже им пришлось расстаться… Товарищ Макаров не мог сказать ничего определённого о последующей судьбе Харраса… Спасибо нашим заводским старикам рабочим, – сказала Надежда Николаевна после некоторого молчания. – Они не отвернулись от меня в тяжёлые дни… Не хочется верить, Ильшат, что то время повторится, что снова поползут эти гнусные слушки. Но, если не ошибаюсь, это уже произошло… Прости, Ильшат, всё это так неприятно, тебе и слушать-то меня, верно, тяжело. Когда несчастливица изливает свои беды, у счастливой подруги голова болит. Так, кажется, у вас говорят? Нет, нет, Ильшат, не говори… В этих словах много правды… Не подумай, что я хочу обидеть или охладела к тебе. Все эти годы я бережно хранила в памяти нашу дружбу. И вот ты вернулась… Я должна была с самого начала, едва перешагнув порог вашего дома, рассказать тебе обо всём. Жизнь приучила меня быть беспощадной к себе в этом отношении, чтобы не оставлять места обидам и раскаянию.

Крепче стиснув локоть подруги, Ильшат притянула её к себе.

– Что ты говоришь, Надя! Не надо… Не обижай меня…

– Я не хотела обидеть тебя, Ильшат, но… были уже такие… И как раз те, которых я считала наиболее близкими друзьями. И потом… будь ты одна, Ильшат!.. Но ты ведь жена нашего… – Яснова запнулась.

– Какие нехорошие слова ты сказала, никогда больше, слышишь, никогда не говори их… – обиделась Ильшат.

– Прости, Ильшат, – произнесла Надежда Николаевна.

– Не воображай, Надюша, что я так уж счастлива, – вырвалось у Ильшат. – У меня тоже, может, своё горе есть, и для меня не такое маленькое… Только оно другим не видно.

И Ильшат открылась подруге, не таясь ни в чём. Она говорила о том, что её мучит ощущение, будто невидимый обруч изо дня в день всё сильнее сдавливает грудь, мешая дышать, жить, радоваться, даже горевать, даже ненавидеть. Не скрыла и того, как постепенно всё больше грубеют её чувства, как вся она внутренне деревенеет. Жаловалась на одиночество. Никому она не нужна, ни для какой работы не пригодна. Будущее страшит её. Если она в лучшие годы, в пору расцвета, не сделала ничего путного, то что же ей ждать через десять-пятнадцать лет? Жизнь ведь не повторяется. И превратится она в старушонку, стерегущую дом, в няньку, присматривающую за детьми сына, стирающую за ними пелёнки. Ей уже и теперь тяжело смотреть на свой диплом, на трудовую книжку, когда они случайно, бывает, попадутся на глаза. Если она не найдёт в себе силы порвать со своей теперешней жизнью, то пройдёт совсем немного времени, и эти бумаги, так много сулившие ей, останутся лишь горькими свидетелями её понапрасну загубленной, незаметно промелькнувшей в мелких домашних заботах жизни.

Хасан часто приходит с работы раздражённый, недовольный, но из-за чего, почему – Ильшат не знает, он с ней не находит нужным говорить об этом. А раз так, она лишена возможности делить с ним его горе, поддерживать его, хоть чем-нибудь помочь.

– Так вот и живу, Надюша. Трагедия, правда?..

Пора было расходиться по домам, а они всё стояли на углу, рука об руку, как бывало когда-то в школьные годы.

– Я сегодня всю ночь глаз не сомкну… – вздохнула Ильшат.

– Я тоже.

А по небу всё плыли тяжёлые, сеющие холодный дождь тучи. Изредка проглядывала на несколько мгновений одинокая звёздочка, и тут же тучи наплывали на неё.

Огни в домах гасли один за другим. Трамваи проходили почти пустые, все они шли в одном направлении – в парк.

Пролетавшие изредка мимо машины освещали фигуры двух женщин, стоявших на углу. Одна из них была в чёрном плаще, другая в лёгком осеннем пальто и шали.

9

Как ни сильна была радость старика Уразметова по поводу рождения внуков, он не мог не заметить, что в большой, дружной семье его не всё ладно.

Сорок с лишним лет уверенно держал он её в своих крепких руках. Хоть и не совершила его семья ничего выдающегося, хоть и не богата была