Избранные произведения. Том 2 - Абдурахман Сафиевич Абсалямов

Гульчира, у которой защемило на сердце от песни Айнуллы, тихонько заиграла вступление. Она боялась поддаться нахлынувшей вдруг тоске, чувствуя, что вся дрожит, до того разбередили её слова песни. Но она, закусив губу, продолжала играть. Айнулла протяжно выводил:

Поступь тверда у гнедого коня моего.

Знай – из зелёного тута копытце его…

Ай, потерял

Я цепочку часов пред рассветом.

Может быть, пташечка, ты её видела где-то?

Ох, в красавца не влюбляйся:

Будешь плакать по любимом,

Будешь весь свой век гореть

Ты в огне неугасимом…

Ай, потерял…

Вот наконец и последний аккорд. Глаза Гульчиры были полны слёз. Она проворно поднялась и скользнула в комнату Иштугана. Наблюдавшая всё это Марьям поспешила за ней.

Уткнувшись лицом в стол, Гульчира обливалась беззвучными слезами, плечи её мелко вздрагивали. Марьям прикрыла поплотнее дверь, подсела к Гульчире и, гладя её волосы, спросила:

– Что с тобой, Гульчира, дорогая?.. Весь вечер была грустная какая-то, а теперь и вовсе слёз удержать не можешь. Откройся, прошу тебя… Не мучай нас и сама не мучайся. Отец ведь тоже замечает, что с тобой что-то неладное творится.

Но Гульчира не могла пересилить себя и остановить слёзы. Когда Марьям, обняв за плечи, приподняла её, девушка уткнулась лицом в её грудь.

– Гульчира, родная… Что случилось? Скажи наконец…

– Не спрашивай, апа… Молю тебя, не терзай моего сердца. Не могу я говорить об этом.

– Не думала, Гульчира, что ты такая плакса, такая безвольная… – сказала Марьям.

Гульчира подняла свои чёрные, полные слёз глаза на сноху.

– Марьям-апа! Прошу тебя, не терзай, не расспрашивай.

– Нет, я должна знать, что за горе у тебя, Гульчира. Я хочу, я обязана помочь тебе.

– Ах, Марьям-апа. Никто теперь не поможет мне… Не подумай, что я обманута… Ой Боже, какие слова ты заставляешь меня говорить… Какой позор!

Марьям облегчённо вздохнула.

– Значит, ты только потому так горюешь, что между вами кошка пробежала?.. Завтра же буду говорить с Азатом… Ни за что не поверю, что он бесчестный человек.

– С Азатом? Говорить? Ты?.. – спросила Гульчира тихо, с надрывом. – Хочешь опозорить меня?.. Он ведь подумает, что это я тебя подослала! – Гульчира с силой стиснула руками щёки. – Нет!.. Тысячу раз нет! Если только ты, Марьям-апа, посмеешь совершить такой низкий поступок, я не прощу тебе этого. Да, да!.. Дня не останусь в доме. Уйду… Знай, с этой минуты он больше не существует для меня. Я вычеркнула его из сердца… вырвала с корнем. Кончено!.. – И она, зарыдав, спрятала лицо в ладонях…

8

Ильшат с Надеждой Николаевной Ясновой ушли с роди́н вместе.

Дождь перестал, но воздух был ещё влажен. Под ногами тускло блестели лужи. Далеко-далеко протянулась краем улицы цепочка спаренных фонарей. Жёлтые тусклые огни расплывались в серебристые мерцающие круги.

Подруги шли под руку, тесно прижавшись друг к другу, как, бывало, ходили в девичьи годы. Их радовало, что, несмотря на долгую разлуку, в них не было и следа отчуждённости.

А ведь двадцать с лишним лет прошло с тех пор, как они расстались. Тогда обе были молоденькими, тоненькими девушками, одна – с длинной чёрной косой, другая – русоволосая. В одной школе учились, вместе вступали в комсомол. Теперь это были средних лет женщины. Давно рассеялся розовый туман юношеских грёз. Ильшат была несколько полной, с высокой грудью, дамой. В её иссиня-чёрных волосах не было ни одной седой нити. Смуглое лицо не портила ни одна морщинка, только родинка на правой щеке как будто стала чуть крупнее. И всё же в её манере держаться, разговаривать, в смехе, походке, движениях не хватало той особой лёгкости, которая делает человека молодым даже в очень пожилые годы. Точно тяжкий груз прожитых лет давил на плечи. Странно, но, казалось, эта цветущая женщина чем-то подавлена, и Надежда Николаевна со свойственной ей чуткостью очень скоро заметила это. «Ильшат, вероятно, тоже поражена переменой, происшедшей во мне», – мелькнуло у неё.

Но Ильшат показалось, что Яснова стала даже привлекательней, чем в молодости. Фигура у неё сохранилась почти прежняя. Только вот прядь волос надо лбом побелела. «И голос такой же милый, как в девичьи годы», – подумала она.

Судьбы этих двух женщин, росших чуть не рядом, в одной слободке, воспитывавшихся в одной и той же рабочей среде, были так несхожи. У Ильшат и муж и сын с ней. А теперь ещё и родные. Разве это не счастье! А Надежда Николаевна вот уже более десяти лет живёт без мужа, даже не знает точно, жив он, нет ли. И с сыном пришлось расстаться. Одна-одинёшенька. Всё утешение в работе, в труде.

– Почему ты, Надя, отдала сына в военную школу? – спросила Ильшат, от души жалея подругу. – Лучше бы ведь было, если бы он гражданскую профессию выбрал. Жили бы вместе.

– Для меня, конечно, лучше. Но Марат… – и в том, как Надежда Николаевна произнесла имя сына, чувствовалась гордость матери за сына, – но Марат сказал, что не собирается выбирать для себя лёгкую профессию. Хоть и тяжело мне было, но я решила не противиться его желанию. Он и лицом весь в отца, и характер у него отцовский.

Ильшат некоторое время шла молча – думала об Альберте. На душе кошки скребли от сознания, что всякий раз, как в разговоре приходится упоминать о сыне, сердце её не только не наполняется материнской гордостью, наоборот, сжимается от скрытого страха, гнетущего беспокойства.

Свернув в узенький переулочек, обе разом остановились. Окружённый садом, там стоял старенький двухэтажный деревянный дом.

– Наша школа! – Чёрные глаза Ильшат влажно заблестели в темноте.

– Сейчас здесь детские ясли, – сказала Надежда Николаевна. – Школа чуть подальше. Новое каменное здание. Недавно построили.

Ильшат не слышала Надежды Николаевны. Она вся ушла в воспоминания. Давно ли они дрались с мальчишками, всем классом шумно выбегали в сад. Словно вчера всё это было… А сколько воды утекло!

Пошли расспросы об учителях, об одноклассниках. Такого-то встречала? А такая-то где? Кем работает? Какой институт заканчивала? Такие-то дружили очень – не поженились?

Разговаривая, они свернули в узенький проулочек, где когда-то стояли домишки их родителей. Теперь от этих старых развалюшек не осталось и следа. На их месте поднялись пятиэтажные каменные дома.

Удивлённо оглядываясь по сторонам, Ильшат спросила:

– А где же дом Ахметша-абзы?

Надежда Николаевна показала. Ильшат никогда бы сама не узнала его. Им, девчонкам, этот дом представлялся чуть ли не