Избранные произведения. Том 2 - Абдурахман Сафиевич Абсалямов

Не поднимая головы, Гульчира прошла мимо отца в свою комнату. Сулейман подождал, пока за ней закроется дверь, и, потянув Иштугана за рукав, тихо спросил:

– Что с ней, сынок? Который день ходит как в воду опущенная.

– Должно быть, поссорилась меж собой молодёжь. – Иштуган старался уверить отца, что ничего серьёзного нет.

В семье знали, что Гульчира дружит с Азатом Назировым.

– А-а… Если только это – помирятся. Милые бранятся – только тешатся.

Успокоившись, Сулейман-абзы опять принялся расспрашивать о невестке:

– Значит, состояние у невестки хорошее, говоришь? Скорее бы выздоравливала… Коли кого жалует счастье, то уж жалует с избытком! Но если мы, сынок, только промеж себя будем радоваться, земля носить нас откажется. Нужно гостей созвать! Зятю, Матвею Яковличу, Артёму Михайловичу заранее позвони. Всех друзей оповести, подруг невестки. Все пусть приходят поздравить продолжателей рабочей династии Уразметовых. Ах, спасибо так спасибо невестке!.. Я не я буду, коли всю слободу на ноги по случаю роди́н не подниму!

3

Когда Аван Акчурин, поднимая мотоциклом тучи пыли, снова подлетел к заводским воротам, Идмас уже там не было. Вахтёр Айнулла, пропускавший через тяжёлые заводские ворота машину с грузом, с озабоченно-деловитым видом закрыл их и тогда только соблаговолил обратиться к Акчурину:

– Аван, дорогой, твой зелёный соловей на собственных ножках ускакал.

Не слезая с мотоцикла, Акчурин взглянул на ручные часы. Прошло всего-навсего четыре минуты. До дома пешком не менее пятнадцати-шестнадцати минут. Он ещё нагонит Идмас в пути.

Мотоцикл вихрем понёсся по широкой улице. Акчурин ехал и поглядывал по сторонам. Но в людском потоке, заполнившем тротуары с той и другой стороны улицы, жены в её светло-зелёном пальто и такой же шляпке с белым султаном надо лбом не видно было.

Доехав до угла, Акчурин притормозил машину и ещё раз взглянул на часы: прошло две с половиной минуты. «Верно, по другой улице пошла», – подумал он. Идмас, когда сердилась на мужа или хотела замести следы, имела привычку менять свой обычный маршрут. Акчурин тут же повернул машину на другую улицу. Но Идмас не оказалось и там.

Акчурин рассвирепел. Нарушая все правила уличного движения, он перемахнул на противоположную сторону улицы и, не разбирая ни ям, ни ухабов, на ещё более бешеной скорости направился совсем в другую сторону – на окраину города.

За инженером Аваном Акчуриным водилась одна слабость. Как говорил дедушка Айнулла, в него вселился «мотоциклетный шайтан». Всему на свете он предпочитал скорость. Юношей он мечтал стать лётчиком, но по состоянию здоровья его в лётную школу не приняли: ещё в детстве, участвуя в скачках на Сабантуе, он упал с лошади и сломал правую ногу. Нога срослась, понемногу исчезла и хромота, но для строгой комиссии этого было достаточно. Не пропустили. В авиационный институт он не попал по конкурсу: подвёл русский язык. После долгих раздумий он решил избрать своей специальностью холодную обработку металлов и… увлёкся ездой на мотоцикле.

Он разбил на своём веку два мотоцикла, – правда, это было ещё до войны, – вечно ходил в синяках, однажды сломал даже ребро и попал в больницу. Сколько раз он давал себе обет, что не сядет больше на эту горе-арбу. Но, вернувшись с войны, опять оседлал «трещотку», хотя и имел полную возможность купить «Москвич» или «Победу». Он не пропускал ни одного мотокросса – городского и республиканского, много раз получал призы, в газетах печатались его портреты.

– Люблю этого чёрта, – смущённо, точно оправдываясь, говорил он друзьям-инженерам.

На городских улицах не очень-то разъедешься на мотоцикле, поэтому Акчурина тянуло за город. На шоссе между Ягодной слободой и Лебяжьим озером – ни знаков автодора, ни светофоров, ни регулировщиков, готовых каждую минуту засвистеть тебе вслед, – несись, сколько твоей душеньке угодно, лишь бы мотор выдержал!

Аван Акчурин в бешеной гонке на мотоцикле находил своеобразное наслаждение. Словно в эти минуты не только тело его, но и душа устремлялась вперёд, с неудержимой силой несясь по безграничному простору. Ему казалось, что езда на мотоцикле роднит его с ветром, хаотично бившиеся в голове мысли приходили в стройный порядок. С ветром отлетало, как мякина, всё мрачное, тяжёлое, давившее на душу. Оставались лишь светлые мысли, словно отсеянные из вороха песка золотинки.

Домчав до Лебяжьего озера, Акчурин повернул обратно, в Ягодную. Возле семнадцатого магазина обогнал полупустой троллейбус, а ещё через несколько минут уже мелькнуло справа глубокое русло мелководной Казанки и за ней старое здание монастыря на Зилантовой горе. Позади остались корпуса знаменитого льнокомбината, горбатый мост…

Наконец мотоцикл остановился возле небольшого двухэтажного деревянного дома. Едва Акчурин въехал во двор, сразу пропали, словно остались за воротами, все его гордые, светлые мысли, порывы фантазии, рождённые быстрой ездой. А перешагнув порог квартиры, он и вовсе стал совершенно другим человеком. Движения его были медленны, как будто он страшно устал и насилу добрался до дома.

Дверь открыла домработница, горбатенькая девушка, по имени Халиса.

– Идмас вернулась? – спросил Аван, поглядывая на вешалку.

– Нет ещё, абы, – ответила Халиса.

Акчурин молча разделся. Затем спросил:

– А Тамара дома?

– Ушла в школу. Комсомольское собрание у них.

Тамара была дочерью Акчурина от его первой, рано умершей жены Зайнаб. Он потерял её ещё до войны. У Зайнаб был редкий характер, она никогда не повышала голоса. Аван не знал, что такое упрёки и слёзы, даже когда он, случалось, задерживался допоздна, – в молодости он любил посидеть с друзьями…

– Прости, Зайнаб… Больше без тебя никуда ни шагу… Клянусь, – скажет, бывало, Аван.

– Зарекался дятел дерево долбить… – улыбнётся Зайнаб.

И когда муж снова нарушал данное слово, она только молча смотрела на него с укором.

– Пустишь, Зайнаб, обманщика?.. – шутил Аван, останавливаясь у порога…

С годами милый образ Зайнаб не потускнел в его душе, лишь отступил несколько назад. Но всякий раз, как Акчурину особенно доставалось от вздорного характера Идмас, образ Зайнаб выступал вперёд. Он опять ощущал её рядом с собою, утешался её воображаемой лаской.

После смерти Зайнаб Аван всю любовь свою перенёс на единственную дочь. Но когда женился на Идмас, Тамара в его жизни отошла на второй план.

Теперь Тамара уже училась в десятом классе, у неё был свой мир, своя жизнь, не совсем понятные отцу. Когда в доме вспыхивали сцены, она бесшумно одевалась и уходила к подружке либо бродила, пока не закоченеет, по улицам, а то шла в библиотеку. Аван понимал, как мучительны для дочери его семейные неурядицы, и горе ещё сильнее грызло его от чувства вины перед дочерью.

Кроме Тамары, у