Пока горит свечи огонёк - Николай Александрович Толстиков

За праздничным застольем опять казус: снова батюшке хотелось сказать как лучше, а получилось как всегда. С торжественностью разгладил он бороду, вознес бокал с вином и, поблескивая капельками пота на лысине, с чувством пожелал присутствующим:

— Скорейшего вам Царствия Небесного!

И не мог понять, почему это у всех дружно, как по команде, вытянулись лица.

Что ни говори, а всякому свой срок, и подготовиться к этому время нужно, и каждому желалось бы подольше.

Как я стал дедом

Всему свой срок. И мне пришло времечко дедушкой становиться…

Дочь в роддоме мучится; брожу потерянно по улице. Зашел на огонек в старинный особнячок в центре города, где контора местного отделения Союза писателей России квартируется. Братья-писатели посочувствовали, кручину мою по-своему истолковали: достали из ухоронки добрый остатчик — на, успокой нервишки! И ушли в соседнюю комнату какое-то совещание проводить.

Сижу-посиживаю: мобильник в ожидании на столе, возле посудины закинутые салфеткой пустые рюмашки.

Из коридора в дверь прошмыгнул невеликого ростика плотный, прилично одетый старикан со старомодным дипломатом в руке, стрельнул испытующе в мою сторону колючими глазками и уселся за соседним, донельзя заваленным рукописями секретарским столом, приняв выжидательно-скучающую позу.

Немало тут старикашек всяких разных шастает с толстенными тетрадками мемуаров лишь для того, чтобы кто-то хотя бы вид сделал, что их творения прочитать собирается.

Старичок не мешает мне, сижу дальше.

Трель мобильника: зять звонит! Все — ты дед!

Шумно общаемся с зятем по телефону и не скоро умолкаем.

Глядь: старичок уже сидит напротив меня и с нарочито деланной улыбочкой мне руку через стол тянет.

— Уважаемый товарищ, поздравляю Вас со знаменательным в Вашей жизни событием!

От предложенной рюмки он воротит нос, морщится, но потом с явно притворным тягостным вздохом опрокидывает залпом ее содержимое в себя: ну только если ради Вас…

— А Вы тоже писатель?! — занюхав хлебной коркой, деловито вопрошает он меня.

Получив утвердительный кивок, спрашивает у меня фамилию.

Вижу, особого впечатления мой ответ на него не производит.

Интересуется старичок только, не родственником ли мне приходится такой-то председатель колхоза.

— Нет. А что?

Старикан приосанивается, в голосе его даже металл бряцает:

— Я работал в том районе первым секретарем райкома КПСС!

Я с места не подпрыгнул, под козырек не взял, подобострастную мину на лице не состроил. Сижу себе, хлеб жую.

«Партайгеноссе», видя к себе такое почтение, немного скуксился и вдруг воткнул мне в грудь палец:

— А Вы где работаете, товарищ?

— В церкви служу.

Старичка мой ответ явно огорошил, бедный даже поперхнулся, но со стула прытко вскочил.

— Бывайте… — процедил он сквозь фальшивые зубы и сам бывал таков! Впрямь черт от ладана рванул — видал, может, кто?

Вот так в компании за рюмкой с «партайгеноссе» и стал я дедом. Никогда бы не подумал…

В душе поэт

Наш алтарник Валера, подвижный мужичок за сороковник, обросший черной кучерявой бородкой, обладает прекрасным баритоном. Запоет, бывало, народные песни, перебирая струны на гитаре, — заслушаешься! Понятно: такой в любой компании свой!

После службы спешно собираюсь на творческий вечер своего однокашника по Литинституту, известного в городе поэта.

— Куда так торопимся, отче? — недоумевает Валера.

— Да вот поэта (такого-то) поздравлять с юбилеем и выходом новой книжки.

— Возьмите меня с собой! Я хоть стихов его и не читал, но все равно его люблю и уважаю. В одной школе мы с ним, если не ошибаюсь, учились. А фуршет там будет?…

В небольшом читальном зале городской библиотеки, где собралось десятка два человек, Валера быстро освоился: снял жмущие ему ноги новые ботинки, под монотонное чтение стихов задремал и встряхнулся только, когда присутствующие стали юбиляра шумно поздравлять.

Валера повертел головой, и вдруг взгляд его ухватил гитару с шикарным ярким бантом, повязанным на грифе. Валера забыл и про снятые ботинки — в носках стремглав подпрыгнул со стула и выхватил музыкальный инструмент из чьих-то рук.

На глазах у всех он троекратно облобызался со слегка ошеломленным поэтом, благообразным чопорным старичком, восклицая восхищенно:

— Люблю! Уважаю! Горжусь! И как представитель церкви исполню в подарок юбиляру наверняка любимую им песню…

Все в зале настороженно попритихли, разглядывая бородатого мужичка в носках, навострили слух.

— Песню «Виновата ли я?…» — громко объявил Валера и, взяв аккорды на гитаре, зарокотал своим баритоном.

Все стихотворцы: и авангардисты, и традиционалисты — замерли в изумлении с раскрытыми ртами.

— Откуда взялся этот поп с гитарой? — растерянно вопросил кто-то.

— Да не поп он, а тоже, наверно, поэт. Народный только.

Долг платежом красен

В наш храм посреди совпартноменклатурного «дворянского гнезда» иногда прибредает дед. Путь сюда, пусть и из соседнего дома, дается ему нелегко. Заметно, что старик отходит от недавнего инсульта: сядет на лавочку в углу и, уперев руки в поручень своей клюшки, остается неподвижным до конца службы. Сразу видно — он не из простых: одет в весьма приличный костюм, при галстуке.

Дождется отпуста литургии, одним из первых подойдет приложиться ко кресту и, повернувшись к прихожанам, вознимет руку с прилипшей к ладони пятитысячной.

— Слушайте все! Я выполняю свой долг и торжественно вношу… — дед громко сообщает всем, которую по счету купюру сегодня жертвует, и неловко пытается дрожащими пальцами просунуть ее в щель ящика для пожертвований.

Наконец это ему удается, и он, тяжело опираясь на трость, но стараясь гордо запрокидывать седую голову, движется среди расступившихся прихожан к выходу…

В богоборческие тридцатые годы прошлого века наш странноватый прихожанин вряд ли храмы разрушал — может, бегал пацаном в тюбетейке, сшитой из обрывка поповской ризы. А вот в семидесятые годы, когда в центре города добивали танками громадину Всеградского собора, вполне мог быть среди тех, кто совершал это черное дело. Не среди отцов города замшелых «партайгеноссе», подписавших приговор храму, а среди тех солдатиков-танкистов. Ничем не могли разрушить вековечные стены собора, и тогда пригнали на подмогу из воинской части танки. Парнишки-комсомольцы, накануне проинструктированные замполитом до слез, сидя за рычагами мощных машин, азартно и рьяно расправлялись с останками «проклятого и темного прошлого»…

Говорят в народе, что судьба тех разрушителей: и тех, кто командовал, и тех, и кто выполнял, — была печальна и трагична.

А вот, наверное, один из тех юнцов в танкистских шлемах тогда засветился, обласканный начальством, попер в гору по партийной линии, сменяя чин за чином и… оказался в конце жизни вдвоем с больной женой-инвалидом в просторной, но неуютной