Эрни. Мнения одной моралистки - Анна Хольцфогт

спорта. Его схватили, оттащили в подворотню, стали пинать и тыкать древками свёрнутых флагов (наконечники у них острые, металлические). Происходило это на глазах у десятков прохожих. Полицейские стояли в двух шагах, но предпочли ничего не заметить. Взять у парня интервью Ютта, естественно, не смогла. Всё лицо у него забинтовано. Как оно будет выглядеть, когда повязки снимут, страшно себе представить.

Врач, кстати, рассказал Ютте такой случай: нацист и коммунист подстрелили друг друга на улице. Два каких-то добрых человека подобрали обоих и повезли на такси в больницу. Гитлеровец был ранен в мягкое место и всю дорогу изрыгал проклятия, лёжа брюхом на коленях врага. Усмеёшься до смерти — лучше и не скажешь.

Если без шуток, то реакция людей на нацистские безобразия — это просто какая-то гофманщина. Ты видишь гадкого злобного карлика, похожего на раздвоенную редьку, а другие — в том числе те, кого ты уважала, — видят прекрасного юношу, образец всех добродетелей.

Попытка оправдать агрессивное хамство «необходимостью что-то менять» дискредитирует любого мало-мальски приличного человека. Но когда такие упражнения начинают выделывать люди искусства — это уж совсем в голове не умещается.

Взять хотя бы Готфрида Бенна. Который, кроме прочего, ещё и возлюбленный Эльзы Ласкер-Шюлер. Вернер прочёл какое-то его эссе и говорит, что он ждёт от нацистов создания такого государства, где обновлённое искусство будет играть формирующую роль. Дескать, «выведение новой расы» Бенн понимает не биологически, а в интеллектуальном, моральном и эстетическом смысле. Как автор «Морга» может быть настолько наивным, да и просто слепым?

С Эрнстом Юнгером, по-моему, всё проще. «Стальные грозы» — конечно, сильная вещь. Но можно ли ожидать ясности мышления от человека, у которого четырнадцать ранений и одно из них — сквозное в голову? В октябре позапрошлого года он вместе с кучкой штурмовиков в смокингах явился в Бетховенский зал, чтобы сорвать антинацистское выступление Томаса Манна. Кстати, возглавлял «операцию» экспрессионистский драматург Арнольт Броннен, бывший друг Брехта (теперь они, ясное дело, раздружились). Он, Броннен, меня тоже не очень-то удивил. Если честно, я не смогла дочитать до конца его эпатажное «Отцеубийство». Вероятно, он просто сменил одну форму хулиганства на другую. Правда, хулиганить в компании нацистов — это довольно странно для полуеврея с гомосексуальными наклонностями. Может, человек не совсем психически здоров?

«Впрочем, нацизм и гомосексуальность — не такая уж редкая комбинация», — подумала Эрни и вспомнила анекдот из жизни, услышанный, конечно же, от Ютты. Её коллега, британский журналист, водил дружбу с Рёмом, шефом СА, а тот любил бывать в скандально знаменитом баре «Эльдорадо». Как-то раз пришли они туда вместе. Вдруг один из парней в женской одежде подходит к их столику и непринуждённо заговаривает с Рёмом о какой-то недавней вечеринке. Потом журналист удивляется: «Ну надо же, герр штабшеф, до чего мужская проституция отличается от женской! Ни одна женщина-шлюха не показала бы виду, что узнала клиента, если он не один. А этот субъект болтал с вами как ни в чём не бывало». «Я ему не клиент, — отвечает Рём, — а командир. Он один из моих людей».

Вальдемар Бонзельс… Его «Пчёлка Майя» пользуется спросом у нас в магазине. И «Небесный народец» тоже. На фронтисписе фотография автора в три четверти: трогательный проборчик, маленький ротик, кругленький подбородочек, глазки задумчиво потуплены. Видимо, художник запечатлён прямо в тот момент, когда он слушал, как трясогузка переговаривается с анемоном. Эльфов он любит. А евреев, видишь ли, нет.

Зато Бёррис фон Мюнхгаузен их в своё время прямо-таки обожал. Практически не вылезал из синагоги. Писал поэмы на ветхозаветные сюжеты, которые иллюстрировал Эфраим Мозес Лилиен, его друг. Теперь он обзавёлся новыми друзьями. Барон Мюнхгаузен он и есть барон Мюнхгаузен.

Ина Зайдель, Виль Веспер, Вильгельм Шаррельманн и компания — никто из них никогда не принадлежал к числу моих любимых писателей. У Шаррельманна я недавно наткнулась на такой премерзкий рассказик: жил на свете паренёк по имени Карле. Девушки его не любили, и все смеялись над ним, потому что ни красотой, ни остроумием он не отличался. Лучшим его воспоминанием были несколько дней, проведённые в больнице после аварии на руднике, где он работал. И вот началась Великая война. Маленькая жизнь Карле вдруг наполнилась смыслом. Он стал важен, нужен, и никто больше не думал смеяться над ним. Раньше он не вылезал из своего шахтёрского городка, а теперь увидел мир; раньше он никогда не пел, а теперь запел вместе с товарищами — в строю, разумеется. После обучения роту разместили по квартирам, и наш герой оказался в богатом доме с ковровыми дорожками на мраморных лестницах. Раньше Карле даже приблизиться не посмел бы к таким хоромам, а теперь он жил здесь и ел от пуза. Когда пришла пора прощаться, сам хозяин, благородный господин, пригласил квартиранта в свой кабинет, чтобы выпить с ним как с равным за скорую победу, и хрустальный бокал задрожал в грубой руке смущённого солдатика. А потом вошла хозяйка, прекрасная дама в белом утреннем туалете. Она вынула из-за пояса розу и собственной сахарной ручкой приколола её к мундиру Карле. Мысли об этом сказочном моменте, кульминации всей жизни бедного паренька, согревали его холодными ночами в полях Фландрии. Когда настал его день, он погиб, как погибали тысячи. Казалось, будто он просто уснул с улыбкой на устах.

Давно я не читала ничего настолько гнусного. Дескать, война — это замечательно. Она даёт убогим людишкам возможность сдохнуть под благосклонные аплодисменты тех, кто выше по рождению. Ладно бы ещё в одной яме с ними… Но нет, по мнению автора, это было бы уже чересчур. Сам Шаррельманн, кстати, не воевал. Служил школьным учителем. То есть внушал подросткам, что нет ничего благороднее и прекраснее, чем отдать жизнь за Отечество. Ну так шёл бы да отдавал свою! Почему-то не захотел. Наверное, решил, что в тылу он нужнее. Действительно, настолько задурить детям головы, чтобы они сами шли на бойню, да ещё и улыбались, — умение очень ценное в глазах агрессивного государства.

Своим опусом (рассказ, кстати, называется «Роза») Шаррельманн, очевидно, рассчитывал вызвать у нас светлую грусть, которая лишь укрепила бы нашу веру в торжество «немецкого дела». Неужели кто-то действительно может прочесть вот это и согласиться, что так и должно быть?! Уму непостижимо! По-моему, судьба несчастного крота по имени Карле не может не повергнуть читателя в тяжёлое уныние. Автор — мерзавец, а героя всё равно жалко.

Когда человек хочет написать