Пять жизней в одной - Леонид Леонтьевич Огневский

— Так чего же ты?..

— Так вон решил мыться из котелка. Уж мылся бы, на то пошло, из ложки, я бы чайную дал. А тогда, помнишь, угодили под дождь, вымокли? Ну, вымокли, беды-то, что вымокли, разделись до живого тела и обсушились перед костром. Он сидит на пенечке, повертывает к огню то зад, то перед, морщится, потому что не сохнет одежа по-настоящему. Мы скипятили воды, заварили чагу и хлещем чай самодельный кружка за кружкой; он выпил полкружечки и сидит, завязал горло платочком.

— Ну и что?

— Опять «что»?.. Не стал раздеваться, как мы, так всяк делает, как он умеет и хочет. Обсушились после холодного душа тем вечером мы, обсушился и он. Даже не кашлянул. Значит, поберег себя человек не хуже тебя. И теперь, стало быть, надо беречься.

— Да уж поберечься наш лейтенант умеет и может; сам схоронится от чего-то и тебе скажет, как схорониться. Но здоровьишко у него так себе, дрянь. Сколько, он говорил, ему исполняется нынче? Двадцать три года? Не исполнилось двадцати трех, говоришь, а уже два зуба обточенных или вставных. Слаботелый… Вон-вон опять, посмотри, поплескивает из котелочка, прикладывает руки к воробьиной груди!.. А зайти в речку боится… Зашел! Окунулся! Уже трет себя полотенцем, хахакает, — хорошо! Поглядели бы на него немцы, послушали бы, как он хахакает! Он бы у них похахакал, когда бы они его потащили без пересадки в гимнастерке и бриджах на березовый сук.

Елсуков, расслышав эти слова, заскрипел всем телом о влажный песок.

— А как бы его увидели и услышали немцы? Мы что, сдались бы?

Возмутился Родион:

— С какой стати мы попали бы к ним?

— Во-во, разобраться, с какой? Три недели не попадались, на четвертой надумали бы сглупить! Да вы что, мужички, опять за свое?

— Уж и сказать что-то нельзя… — проворчал Семен Первый.

— Сделали бы глупость, попали, и себя засадили бы в ихние лагеря и его ухойдакали, а, спрашивается, за что? Что он тебя и меня от фашиста спасал? Делил поровну черную крошку?

— Да так вышло, Елсуков… К слову пришлось…

— Пусть вдругорядь у вас не приходится. Ишь начали снова!.. Человек вон старается, почти вывел к своим, на его карте, подсказывает сибиряк, от силы три перехода до Селигера, там, по сведениям, застрял фронт ихнего наступления, по другую сторону озера наши, а мы попадем к ним или, еще поганее, сдадимся!

— Раскудахтался! — буркнул Семен Первый уже из рубахи, которую он надевал. — «Человек старается, да человек почти вывел»! Не говори гоп, пока не прыгнешь! И еще неизвестно, как встретят свои нас с Сенькой, а может, и вас.

Елсуков оттолкнулся локтями от земли и сел, мотая всклокоченной головой; из отросших за время блуждания по немецким тылам косм полетели песчинки.

— Нет, не может этого быть! Если мы выйдем и вынесем документы…

— Наградят орденами?.. Первым товарища Елсукова за поклажу тяжелую на горбу.

— Награждать, соображаю, не будут, но… Да вы что, парни, одурели совсем?.. О лейтенанте опять начали плести, дураки. О нас с Лиховым… Что мы с ним недостаточно воевали? Боялись? Лично я, если и боялся когда, так не за себя, за своих ребятишек, пятеро их у меня. Второй отец для них сыщется? Отколь ему взяться? Сиротство! И они, провожая на войну, чуяли, облепили со всех сторон и ревмя ревут; самая махонькая, Настюнька, так вцепилась в ворот рубахи, верите, не могу отодрать. Хоть ломай ей пальцы и ноготки-коготки: «Тятька!» А у тятьки вот-вот все оборвется внутри. И тут было однажды, чуть ли не оборвалось. Поначалу еще, когда увидел, поперли их танки, поливают огнем. Тут и вскрикнула опять махонькая моя: «Тятька!» И вцепилась на сей раз не в рубаху, не в ворот, а в горло. Как ни пытаюсь оторвать, не могу. С нею, Настюнькой, и выскочил было из ячейки, да сразу опамятовался — назад. Куда бежать-то, зачем? У вас было не так? Не кричали вам: «Тятька!» — Елсуков поднялся во весь рост, черный и страшный в своей наготе. — По-другому было, что вы тут всячески выражаетесь?!

— Да мы что?.. — сел на траве и затрепетал Сенька Второй. — Мы же так как-то…

— Не подумавши, — договорил тезка, прячась за ним и тоже трепеща.

— То-то мне! — уже начал отходить Елсуков. — Вон идет лейтенант наш, пусть, если слышал, поговорит с вами.

Лейтенант уже успел одеться, обуться и при всей форме, с пистолетом на одном боку и с планшетом на другом, весь подтянутый, шел берегом по лужку. Не в порядке были лишь сапоги, оскалившие белые зубы — гвоздики, пришлось обвязать их бечевками.

— Поднимайтесь! Быстренько! — на ходу бросил он Килину, и тот вскочил с лужка и, прыгая на одной ноге, начал вдевать ногу в устье штанины, густо унизанной заплатами. — Остальные, не мешкать со сборами! — Лейтенант подошел к четверым спутникам, уже натянувшим брюки и гимнастерки, и, потирая ладонью щеку, тихо и смущенно сказал: — Расположились как до войны. Как где-нибудь на покосе!.. И я сам потерял голову, завидев проточную воду и свежий лужок. А вокруг немцы-фашисты. Не от одной ихней погони сумели уйти, а тут могли влипнуть, пропасть ни за что ни про что. Потому что недалеко фронт, я прикинул по карте, не более тридцати километров. И, сидя на берегу, я отчетливо слышал в той стороне, на северо-востоке, разрывы орудийных снарядов, обвалами. Значит, там, в озерном дефиле, война. Сплошной линии фронта, думаю, нет, кругом леса и болота, но деревни и хутора поблизости от передовой, конечно, заняты немцами, так что приказываю всем: осторожность! Больше так беспечно, как здесь, не располагаться, — он с неудовольствием оглядел залитую солнцем полянку, еще недавно самого его привлекшую чистотой, — и одежду и обувь с себя не снимать. Через пять километров небольшой выселок, — обернулся он к Лихову, — сходишь, разведаешь. В дома заходить только с огородов и сперва осмотревшись. И ничего в деревне не брать, решительно ничего, только уточнить обстановку: на Селигере ли еще фронт. Я понятно говорю, Лихов?

— Понятно, товарищ лейтенант.

— Собрались? Поклажу на плечи, пошли!

Вскоре, точно, увидели деревеньку в полтора десятка домов и остановились в березовой роще. Родион вскинул на плечо трофейный автомат с запасом патронов (патроны он раздобыл прошлой ночью, при стычке опять же с одиночным немецким солдатом) и направился между кустиками. За ним увязались два Семена, они оба клялись, что на выселок не зайдут, только понаблюдают со стороны, и Ялов не стал возражать, правда, предупредил опять: осторожно!

Часа через два Лихов вернулся