Пять жизней в одной - Леонид Леонтьевич Огневский

— Наши!

Потом была высадка при вспыхивающих фонариках, была посадка в лодку других каких-то людей, они плыли на немецкую сторону. Ялов не стал спрашивать, кто они и зачем туда отправляются; и было размещение на жидких нарах избушки, стоявшей в берегу озера… Компаньоны предлагали идти сразу в деревню, до нее вела наезженная дорога, и нашелся человек, изъявлял согласие туда довести, но лейтенант решил подождать до утра: утро вечера мудренее. Он приказал спутникам:

— Спать!

8

Направление в строевую часть Лихов и Елсуков получили раньше других. Они подошли к бункеру, сверху забросанному хвойными ветками. Тут их остановил часовой.

— Дальше нельзя. — Загородил им дорогу автоматом.

— Нету начальства? — запросто спросил Елсуков. — А нам надо представиться, что явились для прохождения службы дальнейшей. Можно присесть?

— Это разрешается.

Перед входом в бункер стояли скамейки, явно принесенные из крестьянских домов, массивные, грубой работы; Елсуков опустился на стоявшую слева; Родион присел по другую сторону прохода, свалил с плеч вещмешок. Оба они за время блуждания по вражеским тылам осунулись, Елсукова припорошила седина, влажные глаза, как бы вдавленные в лицо, смотрели печально; грустно выглядел и Родион. И было в облике Лихова, в его голосе ироническое:

— Ты бы хоть сказал, строгий часовой, что за часть, в которой нам придется служить? Хоть пехота или артиллерия?

— Не положено разглашать.

— Да мы ж все равно узнаем. Раз посланы служить, будем знать.

— Вот придут из командования, тогда узнавайте. Да вон идет комбат Чупраков! — Часовой подтянулся и, еще не дождавшись, когда рослый, в развевающейся плащ-накидке комбат поравняется, вскинул руку к виску. — Разрешите, товарищ командир стрелкового батальона? Вот прибыли к нам…

— Пополнение? — подхватил командир батальона. — Хорошо! — И Родион, стоявший тоже навытяжку, заметил, как его, а потом Елсукова смерили испытующие глаза. — Хорошо! Следуй, пополнение, за мной! — И прошел, не оглядываясь, в бункер.

Он был всевидящий и всеслышащий, этот комбат, он, оказывается, уже знал о вновь поступивших к нему в подчинение солдат и теперь, в бункере, только поинтересовался настроением мужиков (он так их назвал, мужиками). Заметив, что старший по возрасту озабочен, участливо спросил:

— Думы о доме? — Он поперебирал валявшиеся на столе шахматные фигуры. — Поди, небогато жил? Полна изба ребятишек?!

— Угадали, — подтвердил Елсуков. — Пятеро осталось их у меня мал мала меньше, — как они там живут? И как будут жить дальше? На одной материной шее, это не шуточно.

— Понимаю вас, старший по возрасту, — сказал командир батальона. — А вы, вы, младший, что хмуритесь? — обернулся он к Родиону. — Ничего, ничего, вот обживетесь тут у меня, настроение повысится. А пойдем в бой… — Командир батальона собрал шахматные фигуры, расставил в две шеренги черные, в две белые, черные подальше от себя, белые ближе. — Сходим в бой, сбросим с этого берега окопавшихся немцев и совсем весело заживем. — Он встал у себя за столом, едва не касаясь головой бревенчатого наката. — Будем рассчитывать на победу! — в меру повысил голос комбат. — А теперь отправляйтесь в первую роту, скажите командиру, что от меня. Это — выйти из бункера и вправо, все вправо до крайней землянки. Желаю успеха!

Новички не очень умело козырнули боевому комбату (разучились за последние месяцы козырять) и боком вытекли из бункера на вольный дневной свет, заторопились по утоптанной стежке направо и прямо, к землянкам. Там представились командирам роты, взвода и отделения и вскоре обедали под кронами елок со всеми, а под вечер получали патроны, гранаты-лимонки и шанцевый инструмент.

В бой пошел стрелковый батальон старшего лейтенанта Чупракова через неделю. На первых порах, собственно, не наступали, а сидели в кустах, кое-как зарывшись в луговую мокрую землю, пока вела огонь артиллерия. Били «сорокапятки». Они стреляли вяло, паузы между выстрелами были длинные, и кое-кто из сидевших в кустах начал нервничать и вспоминать дурным словом бога войны: три дня назад рота уже вела бой с десантниками, но ничего не добилась, подошла артиллерия, и на нее мало надежды.

Родион Лихов, вслушиваясь в эти разговоры, дрожал. Он начал дрожать еще в утренних сумерках, когда подходили к кустам, рассыпались цепью по готовым ячейкам. Вот бьет лихорадка, никакого с нею, навязчивой, сладу. И ведь бывал в переделках, должен бы попривыкнуть, так нет, все вздрагивает: руки и пальцы рук, коленки и даже лопатки, между ними по спине ходит ледяной ветер; трясется нижняя челюсть, и дребезжат, прямо-таки дребезжат зубы, выбивают мелкую дробь. Странно, ничего не боялся при встрече с немцами в их тылу, а тут вдруг оробел. Раз пробивает дрожь — оробел…

Справа по фронту копался под кустиком Елсуков, углублял ямку, но снизу в нее проступала вода, приходилось подкладывать ветки. И закопаться в землю нельзя, и не закопаться нельзя, особенно такому крупному человеку, как Елсуков, вон его не закрывает даже ивовый куст; в такого крупного неизбежно угодит лишняя пуля. Мимо такого мышонка, как сосед слева, пролетит целый снаряд, не заденет. Родион пригляделся к человечку, сидевшему перед пеньком по левую руку. Мышонок! Он и дрожал (тоже дрожал!), как мышонок, подтянув к шее руки — передние лапки. Пополз… Ползет к нему, Лихову… Да у него и хвостик, как у мышонка, — конец расстегнувшегося ремня.

Тот пополз с незажженной цигаркой во рту и сел, подобрав под себя ноги и опять подтянув, но теперь уже как молельщик, руки к груди.

— Слышь, браток, не знаю, как тебя звать, меня зовут Павлом, удружи спичку. Я свои израсходовал.

— И у меня спичек нет, я не курю, — сказал Родион. Но в этот момент он, пожалуй, и сам затянулся бы дымом, чтоб освободиться от дрожи. Ни спичек, ни кресала.

— Беда. Вот же беда! — Цигарка в зубах Павла успела смокнуть, разваливалась, и он выплюнул ее. — А откуда будешь-то, какой области уроженец? Я здешней, Калининской, бывшей Тверской.

— С Чулыма-реки.

— Сибиряк, что ли?

— Вроде бы.

— Слышь, сибиряк, а ты смерти боишься? Нет?..

— А сам ты?

— Боюсь, страх как боюсь. Еще бы с артиллерией али танками… А то было уже наступали, говорилось, подмогнет артиллерия, а она и голоса не подала. Сегодня ухает, так вполсилы. Худо… К тому же устал, хоть бы отдохнуть маленько в санбате… Да ладно, сибиряк, прощавай! — И уроженец Тверской быстро и с оглядкой уполз.

Без него Родион прилег на повялые ветки, прикрывавшие бруствер, раздумался: а это было бы ничего тоже, попасть в медсанбат. Не надолго, на недельку, другую… Чтобы отдышаться получше, спокойно