Пять жизней в одной - Леонид Леонтьевич Огневский

— Сюда!

— Знаем! — прозвенел бубенец.

— А не громко разговариваете, знающие?

— А кого бы мы опасались тут, немцев? — усмехнулся паренек весело и отважно. — Они ночью сюда не придут. Они и днем из деревни не вылезают, — может, покуда их мало. А спустились сумерки, прячутся по домам. У наших соседей живет фриц, захотелось ему по нужде, кличет хозяйку: «Матка, ком, ком!» Сидит возле забора впотьмах, без конца спрашивает: «Во биз ду, матка?» — «Хиер бин их».

— И матке приходится осваивать немецкий язык?

— Приходится, значит.

— И тебе тоже?

— А мне что? Я еще в школе учил.

— Сколько же ты успел пройти классов? — Ялов уже различал в темноте их перевозчика: маленький, щуплый. — Классов пять-шесть?

— Поболе.

— Как зовут, интересно?

— Никак.

— Так-таки и никак?

— Никак. Я же не спрашиваю у вас и у ваших товарищей — как. Побывали они у нашего Степана Степановича, объяснили ему что к чему, вызвал меня Степан Степанович, дал задание перевезти, и вот я перед вами; вы тоже передо мной; а остальное ни вас, ни меня не касается.

— Больно ты строгий, Никак! — Лейтенант пошуршал вислыми ветками, похватал носом влажную прохладу затаившегося где-то в темноте ночи и кустов Селигера. — А дорогу на тот берег хорошо знаешь?

— Если бы плохо, Степан Степанович не послал. Через ночь да каждую ночь плаваю, кого-нибудь да перевожу. Двух летчиков сбитых посадил в лодку под самым носом у фашистов и переправил. А до них перевозил подполковника туда и сюда.

— И сюда?.. — озадачило Ялова. — Почему еще и сюда?

— А он явился в Сорогу — там теперь наши, штаб армии, — ему вежливенько сказали: «Сам вышел, а своих в окружении оставил? Возвращайся, батенька, собирай всех до единого и веди». Вот он и пошел обратной дорогой. Здесь говорит мне: «Жди, друг, повезешь в третий раз». Говорю: «Ладно, даже пригоню еще одну лодку. Только поторапливайтесь со сбором, пока ранняя осень, еще не задуло, начнутся ветры и вьюги, не больно-то поплывешь». Уже сегодня барометр у Степана Степановича попер с великой суши на переменно, того гляди, наворожит ненастье и бурю, тогда я вам не перевозчик, не проводник.

— Тогда будем и мы торопиться, — сказал Ялов и обернулся к своим. — Быстро! — И те поползли в кусты, шелестя ветками и травой, отыскали свои рюкзаки, Елсуков — свою особую воловью поклажу. — Теперь веди нас, Никак. Где твоя лодка, как к ней пройти?

— А вам не обязательно знать, где она, как. Много будете знать, скоро состаритесь, — продолжал дерзить юный перевозчик и проводник. — Топайте следом. Да осторожнее, можно споткнуться и расквасить себе нос. Еще проще развесить по веткам глаза. — Он нырнул между кустами. — За мной!

— Топаем! — откликнулся Ялов, хотя вовсе не топал, лишь шаркал подошвами старых, развалившихся окончательно сапог о лоточек тропы, находя ее ощупью. А по лицу шлепала влажная листва; и был момент, уткнулась в лицо сухая жесткая ветка, царапнула переносицу. Как не высадила глаза! — Где ты, Никак? Во биз ду?

— Хиер бин их. Здесь я, — отвечал паренек издалека.

— Ты нас все же не оставляй… раз тебе поручили.

— Ладно, идите на голос, я жду.

И он дожидался их, попадал в темноте под ноги, как кутенок, и вновь уносился вперед, что приходилось догонять его, сбиваясь с тропы и продираясь кустами, окликать: «Во биз ду?» — «Хиер бин их». Благо, что путь берегом обдававшего свежестью озера был недолог, да и посветлей стало, когда спустились к воде. Лодка была спрятана в прибрежных кустах. Впятером выволокли ее из-под нависших ветвей и, протащив по песку, дали осторожно плюхнуться в воду.

— Кто сядет на греби? — с серьезностью взрослого спросил паренек-перевозчик. — Кто посильнее?

Елсуков смахнул с одного плеча свою ношу и, придерживая ее на втором, шагнул в колыхнувшуюся и сразу осевшую лодку.

— Надо быть, я.

— И я, — сказал Лихов.

— Ну и садитесь бок о бок. Да враз поднимайте и опускайте весла, не вразнобой. Не плещите. Ни-ни! На воде не то что в лесу, далеко слышно, не дай бог, ежели засекут.

— Ты же уверял, — напомнил ему Ялов, — что немцев поблизости нет, ночью они не вылазят из деревень, отсиживаются в домах.

— Мало ли что я сказал, а теперь вот давайте мне тишину. Ни звука лодкой и веслами! И чок-чок, зубы на крючок!

Все сели, строгий перевозчик, устроившийся в самой корме, оттолкнулся веслом от песчаного берега, и лодка плавно пошла, чуть поскрипывали уключины. Никак правил ловко, его весло резало воду бесшумно, и только когда паренек изменял направление лодки, за кормой приглушенно побулькивало.

Как он ориентировался в пути, Ялов не мог себе объяснить: ночь была беспросветной, только отплыли от берега, а его уже не видно; ни огонька заблудящего где-то на берегу, ни звездочки в небе, забитом тучами плотно; темень снизу и сверху, непроглядная темень вокруг. Может, есть при удалом перевозчике какой-то прибор, компас с нафосфоренными стрелками, паренек поглядывает на него исподтишка? А может, чутье, особое, прирожденное? Ведь обладают же чутьем птицы, летят с юга на север и обратно за тысячи километров, и никогда не сбиваются с курса. Выручает звездная карта неба? А днем? А ночью, как сегодня, без звезд? Говорят, птицам помогают силовые линии магнитного поля планеты. Что помогает этому пареньку? Или рановато еще за него ручаться, может привезти не туда?

Но что бы ни говорил себе, как ни мучил себя сомнениями Ялов, в глубине души он был уверен, что паренек этот не подведет их, что уже через час-полтора они будут на той стороне озера, у своих. Столько бродить по лесам, по болотам, не поддаться никому, ничему и вдруг попасть как-то нелепо впросак на последних километрах пути, — не должно этого быть!

Лейтенант расстегнул на шее воротник гимнастерки и прилег на валявшийся в носу лодки чей-то мешок, закрыл глаза. Поскрипывали с опаской уключины, побулькивала осторожно вода, причем не только под гребями, но и ближе, у него под локтями, вспоротая носом лодки с разлету. А вообще-то тишина и покой. И убаюканный тишиной и покоем, Ялов снова раздумался о превратностях судьбы, больше лично своей. Хотел биться с врагами на границе, а очутился в Калининской области, чуть не под стенами Москвы. Но ничего, ничего, вот только соберется с силами Красная Армия!.. Это хорошо знают Лихов и Елсуков, если гребут, вон как старательно и дружно гребут. Знает теперь и Семен.

Землю они в темноте не увидели, они заметили вспыхивающие бледно-синие огоньки