Пять жизней в одной - Леонид Леонтьевич Огневский

там он ухватился за металлический прут ограждения. Удержался возле него и узнавший его старичок. Продолжать разговор он не смог, спереди и сзади галдели. Но когда поравнялись с продавщицей, девушкой в черном поблескивающем халате, выбрал момент, сообщил ей:

— Это наш знаменитый монтажник и заслуженный фронтовик, был снимок в газете. Не видели?

— Нет.

— Чуть не на половину страницы.

— Может, только на четверть? — буркнул Родион. — И какое это может иметь значение здесь, в магазине?

— Конечно, конечно, — подтвердила с улыбочкой продавщица и все-таки в лоскут серой бумаги завернула не две комбинации, как другим покупательницам и покупателям, а три, разных по цвету, на три выписала талон. И никто ее за это не упрекнул. Родион покивал ей смущенно, выбираясь из очереди. Потом торопливо платил деньги и получал покупку в контроле, быстренько уходил, опасаясь, что разговорчивый дед догонит и ухватится за рукав, продолжит свои откровения.

Вообще-то Родиона не смущало, что его замечают, о нем говорят, он гордился работой бригадира-монтажника и уж редко держал взаперти боевые награды — это была гордость фронтовика, прошедшего через всю Отечественную войну. В последнее время он не снимал с себя гимнастерку, сохранившуюся после демобилизации сорок пятого года, с гимнастерки не снимал ордена и медали, потому что ему частенько приходилось выступать как фронтовику перед молодыми строителями, кроме того, на профсоюзных собраниях — он был членом объединенного постройкома, и его Шевченко прочил в председатели. Иногда собрание завершалось небольшим банкетом. И повсюду — цветы и аплодисменты. Сказка, думал Родион Лихов, не жизнь!

Вот идет он по широкому, в пышных яблонях и каштанах, проспекту большого южного города, о котором до войны и не знал, что он существует в природе и помечен на карте, а город этот — его: он освобождал его от фашистов, пролил за него кровь, а теперь восстанавливает разрушенное, главное, его черную металлургию. Здесь не знают Лихова разве малые дети. Потому что газеты про него пишут, радио говорит. Идет, как сегодня, по улице или едет в трамвае, а за спиной перешептываются: «Это он! Он тогда первым ворвался и водрузил флаг». Да что хвастаться разговорами, вон бежит наискось через улицу старушонка с авоськой, кого она хочет догнать? Да его, Лихова. Это заведующая детским садиком Половинкина Евгения Евгеньевна; ей нужен не кто другой, Лихов. Позарез! Потому что должность заведующей садиком есть, а самого садика нету, надо еще добиться ассигнований, построить, А кто может помочь? Лихов. Евгения Евгеньевна уже говорила об этом, вот сейчас встретятся, повторит.

— Родион Аверьянович! Родион Аверьянович!.. — Она проскочила вперед и поставила на тротуар авоську с картошкой, загородила дорогу. — Здравствуйте, Родион Аверьянович. Как жизнь? Что нового на строительстве? — И не ожидая, что ей ответят (такой была она заполошной), застрекотала, как швейная машинка: — А у нас-то, у нас с детским садом: решение о строительстве вынесли, постарался предпостройкома Шевченко, а в титул все-таки не поставили. Надо, чтобы выделили ассигнования и занесли в титул. И тут все надежды, Родион Аверьянович, на вас.

Смешная она, хозяйка детсада, который до войны был и со временем будет, но которого пока нет. И как видно, заботливая, печется об очаге, как о чем-то своем личном. Придется помочь ей. Так он Евгении Евгеньевне и сказал, пожалуй, уверовав под ее же воздействием в свой авторитет. Да и как мог не увериться, если по всему заводскому району города висели портреты фронтовика и ударника, с которых глядел на белый свет он.

«Но полно, полно об этом! — осадил себя Родион. — Так и зазнаться недолго». А он вроде никогда носа не задирал. Особенно-то. Поменьше надо думать об успехах и достижениях. И уж не хвастаться, что дали квартиру с удобствами, вполне мог бы жить и на старой, в стены не дуло, с потолка не текло. Другие живут куда хуже; тот же Чупраков ютится во времянке, слепленной из битого кирпича, а он — коренной житель этого города и тоже строитель и заслуженный фронтовик. Да и не только в квартире человеческое счастье, не в одних званиях, почестях, должностях; вон цари жили в теремах и чертогах, а поголовно счастливые были? Счастье человека рассеяно, его сразу и не заметишь, оно и в придорожной былинке может для тебя быть, и в солнечном лучике, дотянувшемся черт-те откуда. Есть счастье в маленьком, будет оно и в большом!

Родион поднялся на третий этаж своего нового дома и рванул на себя дверь. Заперто. Пришлось доставать из кармана ключи. Пока открывал замок и дергал на себя дверь, нажимая на нее коленом, кое-где сбил свежую голубоватую краску. Ну и черт с нею! В прихожей, правда, чтобы не грязнить пол, содрал с ног сапоги, пошел далее в одних нитяных, домашней вязки носках. Аля была в спальне, перебирала кое-что выстиранное, положил перед нею бумажный пакет.

— Тебе лично.

— Что это? — удивленно спросила она. А быстрые руки ее уже раздирали обертку. — Ай! — вскрикнула Алевтина, будто она обожглась, наткнувшись на розовое. — Это ты где, Роденька, взял? Это как тебе удалось?

— Шел по городу, заглянул в один магазин — продают, достал из кармана деньги — купил.

— Так просто?

— Ну, не совсем…

— Думаю, что не так просто. Красивые! — Алевтина уже несла покупки к кровати, расстилала поверх белого тюлевого покрывала и, чуть касаясь мизинцами, разглаживала податливые, веселые складочки. — Все три с аппликациями! Я еще никогда не носила таких.

Ну вот, много ли надо человеку для счастья! Родион подошел к жене со спины и положил ей на плечо подбородок, шевельнул дыханием свисавшие волосы.

— Нравятся?

— Еще бы не нравились! Особенно розовая. — Алевтина держала ее осторожно за бретельки и, развернутую, прикладывала к груди. — Прелесть!

— Будешь надевать для примерки?

— Зачем? Я и так вижу, размер мой. Точно.

— Примерь…

Голова Алевтины начала медленно поворачиваться; подбородок мужа соскользнул с плеча, и вот они уже смотрят друг другу в лицо, жена испытующе щурясь, муж смущенно опуская глаза.

— Ты это что, Роденька? Что ты надумал? — Алевтина легонько хлестнула его скользким розовым по лицу. — Вон звонит телефон, иди, слушай, наверное, опять приглашают где-нибудь выступать.

Звонили со стройки. Начинал говорить звеньевой из вечерней смены его, лиховской, монтажной бригады, теперь трубку взял парторг на строительстве прокатки Чупраков, он просил ненадолго приехать.

— Случилось что-то? Особенное?.. — насторожился Родион. — Не особенное, а все же звонишь. Ну ладно, приеду, — пообещал с неохотой. И начал сразу же собираться: натянул фуражку (тоже военную), сдернул с вешалки плащ. Надо, стало быть, надо, какой может быть разговор. Алевтина вышла проводить, она загадочно улыбалась и, казалось,