Пять жизней в одной - Леонид Леонтьевич Огневский

— Точно, где с немцами воевал? За что дадены ордена? — надрывался хрипловатый голос с галерки. — Который достался дороже?!

Вот это Лихову нравилось — о своем и, конечно, своими словами, не заглядывая в подготовленную бумажку. А то пока разберешь свою писанину, пока продерешься к себе самому, уже сыт, не хочется говорить.

— А у меня самая дорогая награда не орден. У меня самая дорогая — медаль. — Родион дотронулся рукой до крайней в ряду, ближе к середине груди. — Вот эта.

— «За отвагу», что ли?

— Она.

— Давай про отвагу!

— Это было в сорок втором, в феврале. Уже под Москвой битва прошла, отогнали фашистов, уже взяли севернее — Калинин и южнее — Калугу, подошел черед действовать нам, на озере Селигер. Я в ту пору служил в отделении разведки; командиром стрелкового батальона был старший лейтенант Чупраков. И вот получает он приказание самого командующего Четвертой ударной армией генерал-полковника Еременко — теперь маршал, — чтобы выделил двух разведчиков попроворнее, идти на задание, переводить ночью по замерзшему Селигеру батальон лыжников во вражеский тыл. Выбор пал на меня и еще одного рядового. Говорим: «Есть!» И мы ходили не раз для тренировки вдвоем — ничего. Там была одна горловина опасная, по сторонам — немцы, иной раз стреляли. Но проскочишь горловину и хоть запевай песню — никто не услышит: ледяная пустыня, выходи на вражеский берег, никто не заметит, потому что кругом лес, глушь.

Но мы ходили вдвоем, а тут целый батальон. Ничего, пошли сами и повели. В двенадцатом часу ночи. Мигаем зеленым светом фонариков по колонне — путь свободен, опасности нет. Да люди в батальоне были такие, еще не нюхали пороха и не умели маскироваться и соблюдать осторожность, кто чихает, кто кашляет, один хлопнул лыжами, другой поскользнулся и хлопнулся, а вместе получается шум, что беда, просто беда.

Думаю, немцы по краям горловины услышат движение и откроют огонь, перебьют и потопят ребят да еще всполошат всю округу, сорвут замысел командования. А замысел был — бросать в тыл лыжные батальоны, громить фрицевские штабы, потом смело переходить в наступление по всей линии фронта. И вот кое-кто не умеет блюсти тишину. И командиры рот и взводов не могут совладать с шалопаями. Чтобы насторожить как-то народ, может, немного и припугнуть, по уговору с их начальником штаба, я даю по колонне вместо зеленого цвета предупреждающий об опасности красный; командиры рот мой сигнал продублировали. Чувствую, замирает колонна. Прямо-таки исчезает во тьме. Да на короткое время. Стрельбы-то со стороны противника нет, люди считают, ошибка. И опять — кашель, чихание, будто попростудились всем батальоном еще по дороге на фронт.

Шумы начали утихать без команды при подходе к лежавшей впереди горловине. Я достал из кармана часы на цепочке, поводил зажженным фонариком: до линии фронта два километра пути, там должна быть известная только разведчикам вешка: вставленная в ледяную расщелину кисточка камыша. Только бы дотянуть до нее! И все, у кого были часы, тоже поглядывали на них, осторожно мигая фонариками, высчитывали время и вымеривали расстояние. А сами двигались осторожнее, осторожнее. Кажется, и лыжи не задевают о снег и об лед, проплывают по воздуху. И боже упаси — кашлянуть. Да ни у кого и потребности такой нет. Вот что делает с человеком опасность!

Тишина. Только и слышно, посвистывает под ногами поземка. А темень ночи не очень густая, будто разбавленная. Впереди проступило из мглы что-то черное, какое-то пятно. Та наша вешка. Я подбежал к ней скорее других и потрогал голой рукой: мягкая, ласковая. Поздоровался вроде. И одновременно попрощался: до встречи на обратном пути!

Чуть слышно поскрипывают лыжи и лыжные палки… Так прошли еще полчаса, уже следующих суток, и вдруг — для нас, проводников, это не было вдруг — уперлись в темный, нависший над озером берег. Миновали Селигер, вновь достигли земли! Кто-то из ловких вскарабкался по крутому откосу и встал над обрывом. «Братцы, лесище и снег! И точно нехоженые!»

Значит, явной опасности нет. И тогда все, теперь уже всем батальоном, в сотни ртов, глоток, носов закашляли, зачихали и засморкались. И кто-то уже мурлычет веселый мотив, и вспыхивают огоньки папиросок. Только нам двоим ни курить, ни кашлять или чихать было некогда, пока не выкатилась на небосвод, не прорвалась сквозь тучи луна, надо возвращаться в Осташков. А впереди еще та горловина, где вполне могут встретить огнем.

Но ничего, прошли злополучное место. Возвратились. А луна все не вылупливается из облаков, и нам второе задание: опять вести лыжников через Селигер, целых два батальона. Мы и с этими благополучно прошли. На обратном пути остановились возле своей вешки посреди горловины, присели на корточки, товарищок мой и говорит: «Теперь, Лихов, считай, что мы дома, а третий раз на задание никак не пошлют, скоро рассвет, давай выпьем свои фронтовые». По залу, до этого тихому, пробежал легкими вспышками смех. Говорю: «Возражений с моей стороны нет». Мы быстро открыли баклашки, он мне наливает в манерку, я взаимно ему. Лью и булькаю. Он: «Тише, услышат».

— Ха-ха-ха! — уже треснул во множестве мест переполненный зал.

— Говорю: «Пусть слышат. Теперь пусть они слышат! Начнут стрельбу, убежим. Уж в двоих-то не попадут!» Но где там что-нибудь слышать с передовой, оккупанты спали и видели счастливые сны. Мы за самих себя выпили, за здоровье друг друга, за лыжников, их благополучие в немецком тылу, за сон фрицевский преспокойный. И выпили-то сто граммов на двоих, а стало тепло, весело. Отошли немного от горловины и запели «Синий платочек». За «Платочком» — «Все горел огонек…». За «Огоньком» — «Славное море, священный Байкал». Так с песнями и вышли на берег в Осташкове. Тут нас встретил комбат Чупраков: «С какой стати поете? Может быть, выпивши?.. А батальоны перевели?» — «Так точно!» — говорим в один голос. «За выполнение боевого задания представляю к награде, за поведение недозволенное вблизи передовой — по наряду вне очереди!»

— От, черт! — возмущенный голос с галерки. — В бочку меда — ложку дегтя! А люди старались. Героями действительно были: с одного бока мог быть огонь, с другого огонь, посередке вода. Все сделали, почему не запеть? А он их чуть ли не в каталажку! Так и от-бухали наказание?

— Не-эт, — протянул Родион. — Не до этого было, с рассветом началось общее наступление. И шли, все шли в западном направлении, через Андреаполь, через Торопец, пока не завесновали под Велижем, а там мне вручили за селигерскую операцию и за все остальное в долгом походе медаль «За отвагу», позабылся наряд.

— А комбату Чупракову командование не припомнило тот деготь? Что