Пять жизней в одной - Леонид Леонтьевич Огневский

лице Фроськи, в ее глазах презрения и зла! Так и прожигала глазищами, вот этими, что сегодня смеются. И почему они сегодня так весело и откровенно смеются? Простили все прошлое, нехорошее? Но как они могут простить, если она не прежняя наивная Фроська, другая, наверняка чья-то жена Фрося и сотрудница какого-нибудь учреждения Ефросинья Гордеевна, вполне самостоятельный и не зависимый ни от кого человек. А может, она, нынешняя Ефросинья Гордеевна, пришла над ним посмеяться в отместку или подпустить черную кошку между ним и его Алей? Уж очень подозрительно Алька посматривает на них и все ходит, ходит через переднюю из комнат на кухню и обратно.

— Аля! — остановил ее, снова проходившую, Родион. — Ты знакома с гражданкой? Мы из одного Займища.

— Да, мы познакомились еще вчера, — подтвердила Алевтина и прошла между ними.

— Познакомились и пили чай, — добавила гостья. — И была там, за столом, Николаевна, я ее хорошо помню по Займищу. Между прочим, нисколько не изменилась, по-прежнему молодая, красивая. И был там ее внук, ваш с Алевтиной Ивановной сын Леня, можно сказать, молодой человек. Не хватало лишь вас, Родион Аверьянович, вы задержались на каком-то собрании.

И опять Родион мысленно спрашивал себя, зачем он понадобился бывшей девчонке из Займища: простое желание свидеться с земляком? Какая-то у землячки нужда, что готова обратиться за помощью к своему бывшему обидчику, к негодяю? А может, все-таки цель — отомстить?.. Родион, нарочно не торопясь, снимал с себя плащ, прятал под занавеской на вешалке, не без умысла долго перепоясывался и заправлял под ремень гимнастерку, — чтобы было время еще что-то сообразить. Обернулся к гостье быстро, неожиданно для нее, думал, застанет врасплох. И, пожалуй, застал, Ефросинья Гордеевна смотрела в его сторону изучающе и оценивающе. А через мгновение уже приняла прежнее выражение лица: смеющееся каждой складочкой кожи, каждой искоркой серых с желтизной, — оказывается, серых с желтизной, — глаз. То, что грудь его в орденах, ее удивило, но, как видно, не очень и не надолго, она замечаний не сделала. Фроська, Фроська! И откуда ты такая взялась? Да ты ли это? Ты, конечно же ты!.. И чем больше Родион утверждался в мысли, что перед ним она, Фроська из Займища, та самая, которую он тогда завернул в доху и положил на сугроб, что она отыскала его в этом городе, на юге страны, и пришла к нему на квартиру, еще попахивающую олифой и краской, — чем больше он во всем этом утверждался, тем ясней ощущал в себе нарастающую тревогу: что-то такое может произойти… оно, наверно, случится… произойдет неизбежно, и, чтобы оттянуть развязку, заговорил:

— Надо же, встретились в тысячах километров от Займища! Через двадцать с лишним лет!..

— Вы, может быть, спросите, как я здесь очутилась, как вас нашла?

— Конечно, конечно! И пройдемте сюда. — Родион распахнул дверь в боковую комнату, еще никем и ничем после въезда в квартиру не занятую, но увидел ее пустоту — только стояло в простенках по стулу, — представил, что именно здесь и случится что-то такое, что породило тревогу, и не сразу пропустил в комнату гостью нежданную, не сразу прошел сам.

А она, гостья, жар-птица, охотно впорхнула в открытую дверь и присела без приглашения на стул, принялась оправлять-ощипывать складочки-перышки на шелковом платье.

— Я сюда приехала из Москвы. Мне частенько приходится ездить по областям. Здесь я не первый раз, ревизую облпрофсовет, бухгалтерию. И давно знаю, что вы здесь, мне писали из Займища.

«Знала, а ранее не зашла», — мысленно отметил Родион.

— Сразу после войны написала соседка твоя бывшая, Варя. И я не однажды подумывала: зайду, посмотрю. Да все почему-то не смела.

«Сегодня, значит, насмелилась. Почему-то…»

— Да и времени всегда было в обрез. А нынче приехала — главный бухгалтер на бюллетене. Приходится загорать. Натуральненько загораю! — Она показала забронзовевшие локти. — И ем, ем, ем! Сливы, яблоки, груши, благо, что все это есть в изобилии…

— Погоди, погоди, Фрося, — остановил ее Родион, незаметно для себя сбившись с официального тона да и подумав: ничего, ничего не случится, просто землячке захотелось встретиться с земляком. — А как ты оказалась в Москве? — Он подсел к ней со своим стулом. — И давно ли из Займища?

— Из Займища?.. Тогда буду рассказывать по порядку. Из Займища я давно, еще до войны. Видишь ли, сразу после вас открылся в Займище леспромхоз, я работала там, была сучкорубом — стала председателем рабочкома. И появись в леспромхозе уполномоченный из Москвы, тоже по лесной линии, по профсоюзной. Ну и увез меня в Белокаменную, аж на знаменитый Арбат. Там и жили, работали. В войну стало трудно одной, хоть и в Москве, я — обратно в Сибирь, в Займище, опять работала в леспромхозе. А с сорок пятого года уже безвыездно на Арбате, в Москве. Хотя ездила еще в Займище, раз одна, раз с мужем, в прошлом году. Рассказать, что там было в прошлом году?

— Ну, конечно!

— Внешне Займище каким было, таким и осталось, поубавилось старых домов, сгнили, так наросли новые под тесовыми крышами. А вот коренных жителей мало осталось, больше приезжие. Знакомого мужика и не встретишь, говорят, пятьдесят человек не вернулось с войны. Ну, ребятишек, этих все равно тучи. Пришлось выстроить новую школу, в два этажа. У твоей бывшей два больших сына, две дочери, одна замужем. Не писали о Варваре, о ее жизни?

— Нет. Почти нет.

— Рассказать?

— Конечно, конечно!

— Ну, живет Варвара Васильевна в том же крестовике, только надворных построек давно нет, амбары колхоз перевез к подтоварнику, построили там из единоличных большой зерносклад, конюшни тоже разобраны и увезены, остались два закутка, один для коровы, другой для свиней. А Варвара и без мужика живет хорошо. Слышал, что Степку убили? Нет? — Гостья тоже перешла незаметно на свойский разговор и на «ты». — Погиб геройски еще в сорок первом году под Москвой. С тех пор Варвара одна, то есть без хозяина, с ребятишками. Но не бедствует, все, все у нее есть. Свиней держит. Две крупных у нее, хрюкают басом, три штуки поменьше и полный двор поросят. Я отворила калитку — она чистит свинарник, из открытых дверей летят мерзлые шевяки, высунулась на свет — лицо будто дубленое, а сама как сорокаведерная бочка, так ее разнесло. Ну, постояли, порасспрашивали друг дружку о разном. Позже сели за стол — на столе курица, сварена целиком, плавает в собственном жире. Стали чай пить — посуда фарфоровая, вазы цветного стекла, и варенье в них разное: малиновое, смородиновое, черничное…

В этом месте Родион как бы выключился из рассказа своей землячки, из всего