Пять жизней в одной - Леонид Леонтьевич Огневский

сегодняшнего, вернулся в ту, давнюю, жизнь, когда они с Варькой прятали в погребной яме посуду. Ящик был расшатанный, и фарфоровые чашки и блюдца чирикали в нем пичужками, а тарелки и миски, эти кудахтали, как потревоженные на наседалах куры. Но Родиона не очень-то смущали их ропот и жалобы, он перенес их в том расшатанном ящике, сунул в угол промерзлый — пусть там замрут. Сочувствовать, что ли, их фарфоровым душам? Зачем, когда рядом была Варька?

— …Приехала сюда, загораю да и купаюсь, ем фрукты и овощи, по вечерам слушаю радио, — разобрал уже другое Родион, — какая-то часть Фроськиного рассказа пропала, — и вдруг слышу, говорят о тебе, монтажнике, называют фамилию, имя и отчество. Я так и подскочила со стула. — Ей и теперь не сиделось, она вспархивала, шурша канареечным платьем; и вот закрыла глаза и затаила дыхание. А он замер, тревожась, и повторил про себя: «Вот сейчас, может… наверное… явно случится». Но нет, опять пощадило, гостья солнечно рассмеялась и зачастила, тряся головой: — Да это ж, это из нашего сибирского Займища! Был пахарь когда-то, стал монтажником, бригадиром, да еще самым передовым! А потом вижу в газете, бригадир монтажников при регалиях, вся грудь в орденах, значит, воевал с немцами хорошо, — это тоже по-нашему, по-сибирски! И опять, опять слышу по радио и вижу твою фотографию в газетах: Родион Лихов… Ну, думаю, надо встретиться с земляком. И вот ты передо мной. — Ефросинья Гордеевна дотронулась пальчиками до его крайней от плеча желтоватой медальки. — Сколько же у тебя всяких наград?

— Много.

— А когда их давали, знали, что ты бывший кулак? — Это у нее вырвалось как бы между прочим.

— А чего не знать, знали, раз брали в армию. Кто желал воевать, не отказывали. Я сразу пошел добровольцем. И воевал. Давали поначалу медали, потом и ордена.

— И ничего?

— А что? Ничего.

— Да я тоже думаю, ничего.

— Взыскивали как со всякого и награждали как всех. Подал заявление в партию — и в партию приняли, еще в сорок третьем году. В сорок четвертом подучили немного гвардии старшину Лихова, дали «младшего лейтенанта», потом, уже снова на передовой, — «лейтенанта» и «старшего лейтенанта». Демобилизовался из армии, приехал сюда, в город, который освобождал, к фронтовому верному другу, да тут и остался, пошел на восстановление завода. Вкалываю ударно. Поощрения тоже, награды. Вот выдвигают по службе… Что еще Лихову надо? Ничего.

— Я думаю, ничего. — Ефросинья Гордеевна попыталась согнать лишнюю улыбчивость и веселость с лица, это ей как-то не удавалось. — Но теперь-то, Родион Аверьянович, ты о прошлом своем рассказал?

— Нет.

— Что «нет»?

— Не говорил. Потому что не спрашивают. В биографии значится, что родился в деревне, в крестьянской семье.

— Да? А я думала…

— Как ты думала? Что думаешь обо мне?! — начал сердиться Родион, двигаясь на трещавшем под ним стуле. — Ты думаешь, я скрыл что-то от здешних людей, обманул их? Совершил огромное преступление?

— Ну, положим, не огромное, может, даже не преступление…

— Так что же, черт побери?!

— Только то, что утаил свое прошлое.

— Да это же вчерашний, даже позавчерашний день моей жизни! — Родион вырвал из-под себя трещавший под ним стул, отставил к стене, сам прошелся взад и вперед перед гостьей. — Я же, говорю тебе, после того и воевал, и получал воинские звания и боевые награды. Доказательства? — Он резко остановился, звякнув медалями, — Без подделки!.. С сорок пятого года беспрерывно на стройке, восстанавливаю разрушенное, и опять у меня одни поощрения, благодарности и Почетные грамоты. Так что еще от меня?.. Что я должен делать еще? Кричать на всех перекрестках: «Я, Родька Лихов, позавчерашний сын кулака»?

— Лучше без крика. И без утайки.

— А я, между прочим, и не утаивал. Ни на войне, ни в мирное время. С начальником стройки однажды был разговор, я сказал, что по происхождению кулак, он посмеялся. Парторг наш Чупраков знает меня как облупленного, с сорок первого года, когда я попал к нему в батальон. Я поднялся у него на глазах, стал ротным командиром. Председателю объединенного постройкома Шевченко, правда, не рассказывал, не пришлось. Могу завтра пойти, рассказать.

— Вот-вот! — Ефросинья Гордеевна встала и повязалась косынкой. — Чтобы в дальнейшем чувствовать себя свободнее, знать: «Ничего за мной недосказанного или уведенного в затемнение нет».

— Еще какие будут дружеские советы земляку?

— Никаких.

— Может, будут дополнительные претензии?

— Нет.

— Личного плана?..

— А какие могут быть претензии личного плана? — не поняла или сделала только вид, что не поняла, гостья. — Нет, нет.

Сам Родион понимал, что в этот момент говорил. И он собирался еще вернуться к этому разговору, а пока предложил гостье вместе позавтракать. Но Ефросинья Гордеевна отказалась решительно, она спешила, явно расстроенная, что затеяла неприятный для обоих разговор, лишила себя радости встречи.

— Извините, Родион Аверьянович. До свидания!.. — Из прихожей увидела хлопотавшую у кухонной плиты Алевтину и с нею раскланялась: — До свидания! Будьте здоровеньки. Николаевне от меня низкий поклон.

— Подождите, — Алевтина начала снимать через голову фартук, — у меня пекутся блины, позавтракаем вместе, тем временем, глядишь, возвратится с покупками мама. — Наскоро сполоснув руки, вышла в переднюю, а гостьи уже нету — ушла.

— Улетела! — хмыкнул невесело Родион. — Вспорхнула жар-птицей и улетела: ловите ее, если охота разживиться хоть одним золотым пером.

— Странно… А зачем она приходила-то, Родя? — Алевтина положила руки на грудь мужа. — Что ей надо от нас? Вчера была, только и сказала, хочется повидаться. Сегодня вы тут расспорились. Из-за чего?

— Из-за того, что я тогда на ней в Займище не женился.

— Нет, всерьез, Роденька.

— Спрашивала, говорил я или не говорил в постройкоме о своем прошлом.

— Ну и что?..

— Сказал, что не говорил. На задания в армии посылали, представляли к награде орденами и медалями, говорил, принимали в партию и потом посылали в офицерскую школу — рассказывал, даже приехал сюда, принимал, бригаду монтажников, начальнику строительства говорил. А вот тут никому не сказал. До каких пор говорить? Если не спрашивают?!

— Ну и пойди да скажи, — посоветовала Алевтина.

— Придется, пока кто-нибудь не подумал, как Фроська, что скрываю. Только о том и мысли, как свое прошлое скрыть!.. Подмаскировать себя и втереться в чье-то доверие!.. Вот какой, дорогая, получается оборот.

Она обняла его и приникла щекой к щеке. Когда они вместе и вот так близко друг к другу, им не страшны никакие напасти, никакие Фроськи. Да и что, думала она, может случиться!

5

Еще до начала занятий в управлении строительства Родион явился в просторную и никогда не закрывавшуюся приемную председателя объединенного постройкома,