Пять жизней в одной - Леонид Леонтьевич Огневский

— И дядька будто бы ничего, обходительный и простецкий. Если бы, конечно, побольше принципиальности…

— Если бы!.. — усмехнулся невесело Чупраков. — Если переставить имя и отчество да навесить усы, получился бы из Григория Тарасовича Тарас Григорьевич Шевченко, воитель, поэт. — Он, Чупраков, ходил большими шагами по комнате, между двуспальной кроватью и стеной, чертил резиновыми подошвами свежепокрашенный пол, и Родион ему за это не выговаривал; бывало, с Алевтиной Леньку ругали, что ходит в мокрых тапочках и следит, этому прощал порчу пола; даже нравилось, что Чупраков вот так ходит, выводя сапожищами чертежи. — Ты знаешь, что я ему в заключение сказал? Нашему председателю? Дело было в моем кабинете, и я скомандовал ему: «Кру-гом!» Поверишь, нет, пулей вылетел в коридор. Как ты думаешь, плохо я, необдуманно поступил?

— Не знаю, — сказал Родион и задумался. Он попытался представить, как все там, в кабинете, произошло. Григорий Тарасович вылетел, конечно, не пулей, он, услышав: «Кругом!» — возмутился и покраснел, вспыхнули одновременно лоб и щеки, бритая голова; наверное, огрызнулся на грубый, неожиданный окрик и выкатился из кабинета как подопнутый мяч; а Чупраков, выкрикивая: «Кру-гом!» — весь выпрямился — Родион представил его особенно ясно, — прямой, как когда-то, до всех его страшных ранений, при первой их встрече, на Селигере. — Пожалуй, он стукнет и на тебя. Сегодня же стукнет.

— Сегодня у него не получится, он свалился, и его отвезли, положили в больницу.

— Да что ты?! — Родион соскочил, полуголый, с кровати. — Это что же, из-за нас с тобой? Больше из-за меня!..

— Не знаю. Пока что не ясно. И чем именно болен, ясности нет. Вот поеду в больницу, узнаю. Вот сейчас и поеду. — Чупраков развернулся, выписав сапогом на полу жирный смоляной круг. — Сам-то что собираешься делать?

— Думаю.

— Думай, я еще к вечеру заскочу.

Но думал Родион Лихов недолго. У него уже было надумано, еще накануне: уехать в Сибирь. На Чулым! В Займище ему, конечно, нечего делать, он больше не хлебороб, он лесник и монтажник, а на Чулыме, пишут теща и тесть, и леспромхозы растут, расширяются, и строится деревообделочный комбинат, нужны плотники и монтажники, — вот и поедет. Там его знают с давней поры и поймут лучше, чем здесь. Надо только посоветоваться с семьей, вдруг кто-нибудь заупрямится, не захочет возвращаться туда.

И вечером, после ужина, семейный совет состоялся. О случившемся все или знали, или догадывались, так что объяснения не требовались. Алевтина сразу сказала, что ехать. Ехать, ехать, одно твердила и мать. Запротестовал, как и ожидал Родион, сын Ленька. Он учился в политехническом институте, увлекался атомной физикой, он заявил, что для него в сибирской непролазной глуши ничего интересного нет. Природа? А она не вполне совершенна и будет со временем переделана. Он, Ленька, останется тут, на солнечном юге. Может, конечно, летом приехать на месячишко туда, покормить комаров. Он забрал со стола вместе с вазой недоеденные за ужином сливы и вышел на балкон, оглянулся там — лоб большущий, надо лбом взвихренные темно-русые волосы, — сказал, что это его окончательное решение, и закрыл за собой дверь.

Остальные трое еще ниже склонились над столом, уткнулись нос в нос, обсуждая, как они поедут да что возьмут с собой, что не возьмут, как там, на Чулыме, будут опять жить. Родион и про обиду свою позабыл, вслух мечтая о рыбалке, — начнет опять добывать тайменей и осетров, об охоте, — поплывет в половодье за утками, пойдет осенью с собственной двустволкой на белку, на глухаря.

— Тебе соболя на шапку добуду, — подмигнул Алевтине. — Матери вон лису-огневку на воротник. Нет теплей меха, чем лисий.

Николаевна, разглаживая на углу стола скатерть, всхлипнула, прослезилась.

— Не обязательно лису-огневку на воротник, воротники у меня есть, не будет, можно купить. Главное, появится опять огород, картошка своя, морковка и репка, не бежать на базар, не брать втридорога у кого-то. Опять же, сходил в тайгу и насобирал ягод: голубики, брусники, клюквы. Какой год здесь живу и все хочу клюквы. Хоть бы горстку, посыпать реденько на здешнюю покупную капусту, она тут безо всякого вкуса. А эти кислущие вишни!.. Эти сливы, как яблочки с картофельной ботвы!.. Да и сама картошка тут непохожа на нашу, сибирскую, жидкая, та рассыпчатая, что тебе сахар, тает во рту.

Алевтина ничего здешнего, южного, не чернила, а сибирское не расхваливала, она больше молчала, но Родион знал, хорошо знал, что у нее на уме. Просто она напрасно не волновалась, она чувствовала, и без ее слов будет так, как хочется ей. Она и ехала на юг с условием: временно, зная, что от Сибири никогда не отвыкнет. И уж помнила всегда, что у нее там мать и отец. Она сидела за столом тихая, но готовая кричать от радости и смеяться, — просто она сдерживала себя. Верхний свет падал ей на затылок, на распущенные по плечам волосы, лицо оставалось в тени, и она нарочно не поворачивалась к яркому свету, чтобы не выдать истинные чувства и мысли, а они ж всегда на лице.

— Затвердим, что ли, женщины, едем? — подводя итог, спросил Родион.

— Едем, Родюшка, едем! — пропела мать.

— Алевтина?

— А? Что?..

Вот же плутовка!

— Поедем, что ли?

— У-гу.

— Ленька пусть остается доучиваться. В летние каникулы будет приезжать к нам. Квартиру отдадим Чупракову, он в каменушке живет. Две комнаты ему, одна комната Леньке. Там видно будет, куда нашего физика поведет дальнейшая жизнь, может, к нам же, в Сибирь.

Чупраков в этот день не заехал, но позвонил Родиону, рассказал, что был у Григория Тарасовича: лежит, сердце и нервы. Переживает из-за всего, что случилось. В общем, проснулся в нем человек.

Но Родиона это уже не могло остановить, он сказал другу, что вместе с семейством надумал.

— Так голова ж ты садовая, черт драповый!.. — задребезжала телефонная трубка. — Ты в сибирскую тайгу, и я следом в тайгу. Здоровья-то, сам знаешь, нет, надо что-то предпринимать. В тайгу! Вот только отчитаюсь осенью по партийной линии и сдам кому-то дела!..

6

Прошлый раз, когда ехали с востока на запад, об Уральских горах даже не вспомнили, а видеть их не могли, была ночь, да еще безлунная и метельная; теперь, на обратном пути, весь знаменитый Урал пересекли средь бела дня, при встречном или боковом солнце, и говорили о нем всем вагоном; но покрытых снегом вершин или выжженных солнцем утесов и скал не заметили;