Пять жизней в одной - Леонид Леонтьевич Огневский

— Узнаю, Осип Макарович, узнаю, — остановил его Лихов. — Присаживайтесь с той стороны тележки, поедем, дорогой доскажете о себе и о куме, что у того за болезнь.

— Так контора, Аверьянович…

— Сгорит без вас тут контора? Не сгорит! Что за хворь у кума, скажите?

— Сам рак, определили врачи. — Осип Макарович подошел со свободной стороны к ходку и ухватился за боковину из круглой и гладкой березины. — Определили и сказали дочке его, самому-то не говорят, чтобы, стало быть, не расстраивать. А какое еще человеку расстройство, если он полгода расстроенный, ест поедом его рак. Не руки и ноги отъедает по очереди, а жрет середину, начал с легких, перескочил на печенку, схватился за горло. На той неделе еще разговаривал кум, а в понедельник, будь он проклятым, рак, лишился дара речи, во вторник — и зрения. Сегодня прихожу с рыбой, а кум уже без сознания. Вам надо ехать, Родион Аверьянович? — спохватился старик.

— Да, на плотбище…

— Ну, ну, не задерживаю, сажусь.

Вороной тронулся мелкой рысцой.

— И откуда, Родион Аверьянович, эти страшные раки? Саркомы всякие, если человек много ходил по воде? Еще зловредней — инфаркты, сражают людей одним махом и наповал. Да отцы наши и деды про нынешние болезни слыхом не слыхивали. Откуда взялись?

— А они были и тогда, не разбирались в них люди. Человек погибал, не зная, отчего.

— И то верно. Папаша ваш, помнится, умирал, а отчего умирал, ни он, ни другие не знали. И не такой старый был, как я или кум. Хотя, правда, с возу упал… Сам-то на здоровье не обижаешься?

— Пока нет.

— Ну и слава те господи. Не убитый, не раненый — тоже великое твое счастье. Возвернулся на старое место, наводи тут порядок, шуруй. Иван Степанович последнее время, сказать, отпускал вожжи. Так что с него взять? Постарел. Тоже постарел. Многие из нас постарели, пора на покой. А пока могли, действовали, тот же Иван Степанович, столько леса, взглянуть, повалили и сплавили!

— И все равно кругом лес!

— Лес. Потому что уронили сосну, а возле комля целый выводок махоньких сосен — новое поколение. Так и в человеческом мире, одни старятся, другие — во множестве — зарождаются и растут. Есть которые и из старых долго стоят. Как я. И вот держат старого человека на службе. Наверно, думают, легкая служба, так мне, сторожу, хорошо. А чего мне больно хорошего сидеть без дела в конторе? И разобраться, чего тут сидеть? Уж взял с конного двора лошаденку, покормить, почистить и заодно маленько размяться. Так заберут снова туда. Уж если ты, Аверьянович, как-то заступишься, дашь дыхнуть еще человеку. А то умру от безделья, право слово, умру.

— Так может быть, Осип Макарович… — За поселком дорог было две, одна тянулась луговым берегом Чулыма, огибая штабеля леса, явно отощавшие за летнее время, другая спускалась на песок, к тесовым времянкам возле воды, к толпившимся возле одной из времянок сплотщикам. Что еще у них за собрание? Родион повернул коня на песок. — Может быть, Осип Макарович, упразднить вашу должность при конторе мехлесопункта?

— И я говорил не раз то же. Рабочком наш ответил: «Нельзя. Есть штатная единица, нельзя».

— А если насмелиться да через «нельзя»?..

— Можно. Если найдется что-то другое, более подходящее старику. Чтобы дело, а не безделье. Я бездельничать не желаю. Сидеть дома, проедать пенсию тоже не больно охота, раз держусь на ногах. И что я, не понимаю задачи? Я не басурман какой-то, чтобы не понимать языка, не какой-нибудь Пентюхов. Между прочим, сказывают в поселке, он продался в войну немцам-фашистам. Вот шкура! Поди, и теперь где-нибудь лиходействует?

— Не знаю.

— Да это ж великий хитрец. Скользкий, вроде налима. Где-нибудь затаился, живет, помаленьку вредит. Может, под другой фамилией живет, подмаскировался бородкой. Но точно знаю, на этом свете, а не на том!

— Остановим-ка, Осип Макарович, лошадь, послушаем, что они там говорят. — Родион осадил меринка, конь едва не вылез из хомута и шлеи.

В бригаде сплавщиков было собрание, люди сидели кто на скамейках и стульях, вынесенных под открытое небо из бригадной времянки, кто на валявшихся тесинах и бревнах, облокотясь на колени; кто полулежал на сухом, перемешанном с опилками и щепой, пыльном песке. Мужчина в летах, с рыжеватыми растопыренными усами, председательствовал, стоя за вынесенным тоже из помещения столом, молодая женщина в брезентовой куртке и цветастой косынке писала протокол, сидя под локтем председателя. Сиплоголосый оратор, терзая без того скомканную кепчонку, говорил, что в их коллективе завелся отъявленный бракодел.

— Настоящий вредитель! — рванул он кепчонку обеими руками.

— Так уж и настоящий, отъявленный! — кто-то обронил с недоверием.

— А забыли, что он тогда сделал с конем? Недоглядел на дежурстве, раскатились бревна, подбил животному ноги. Напакостил один он, а отвечать пришлось всей бригаде. Теперь продолжение того: спалил будку, где стояла лебедка. Да и лебедку в огне повредило. И нам на него любоваться?

— Да гнать! — Это выкрикнул новый оратор, здоровенный детина с выгоревшими на солнце волосами. Он давно стоял наготове и вот дождался, его очередь говорить подошла. — Гнать с треском! — Ему шептали с обоих боков, дергая за рубаху, мол, начальник новый подъехал, он отбивался локтями. — Что мне начальник! Новый или старый, с дырами! У меня своя голова на плечах. И я не хочу отвечать за чьи-то грехи, тем более матерьяльно. Фигушки! — И он сложил в горсть четыре пальца правой руки, пятый пропустил между ними посередине, показал их смущенному пареньку, сидевшему на передней скамье одиночно. — Вот она, хошь?

— Да что с ним панькаться, шизофреником! — закричали в два голоса с бревен. — Что ждать еще? Гнать!

— Так уж и гнать!..

— Натерпелись с ротозеем, довольно! Предлагаю голосовать.

Растопыренные усы председателя выстлались по-котовски, обнажив редкие хищные зубы:

— Верно! Начинаем голосование. Кто за то, чтобы…

— Погодите-ка! — остановил его Родион, заставив всех оглянуться, и пошел к столу между скамейками. — Я думаю, вы спешите с голосованием. Вообще, с решением вопроса. «Выгнать!», «Вычистить!» — это же проще всего. А вот разобраться детально…

— Было, уже разбирались!

— Верно! — подтвердил председатель. — Кто за то, чтобы…

— Не-эт! — вырвалось у Родиона раскатисто и, он сам почувствовал, строго, люди сразу примолкли, слышался только шепоток Осипа Макаровича, нырявшего между скамейками: «Это вам не Иван Степанович, это же Родион Лихов, герой!» — «Кто за то, чтобы…» отменяется. — Он видел, как настроены люди, упусти еще долю секунды, и проголосуют, изгонят парнишку, явно ротозея, не более того. Изгонят, без работы он не останется, может потерять веру в людей. —