Пять жизней в одной - Леонид Леонтьевич Огневский

— Вредитель делу бригады! А кроме того, ему следует пришить прошлогодний прогул.

— А если я вам пришью сегодняшний коллективный прогул? Митингуете-то в рабочее время. — Родион отогнул рукав куртки, посмотрел на часы. — Уже тридцать минут. Каково? Или: что вам начальник, новый или старый, с дырами?

И люди, заметил он, потекли, обгоняя друг дружку. Скоро на собрании остались председатель, он же бригадир, мужчина с растопыренными усами, и секретарша, учетчица. И еще был виновник происшествия, теперь притулившийся к бревенчатой стенке обогревалки.

— В обеденный перерыв подойдешь в контору, — наказал ему Лихов. — Поговорим. — И уже Осипу Макаровичу: — Поехали. Тут у них пусть утрясется немного без нас.

— Пусть, пусть! — покивал согласно старик и сел в бричку. Поехали. — Как ты их, Аверьянович, ловко! Так и надо нахалам. Ишь привыкли базланить да раскуривать из одного кошеля. Приехали за длинным рублем, приспособились хапать, парнишку из сирот чуть ли не заклевали. Ты их, Родион Аверьянович, хорошо урезонил, пусть знают, как обижать малолеток али там стариков.

Родион тоже думал, что он правильно поступил. Сильного работника он при надобности поддержит, а слабого, пусть и виновного, просто так в обиду не даст. Сам себя, не рисуясь, не скромничая, он считал сильным. И сил его с годами, чувствовал, прибавлялось. Сил, твердости, смелости, хорошего настроения, здоровья. Вот едут по дернистому берегу — в лицо холодный и сырой ветер, а хоть сколько-нибудь он раздражает его или пугает? Наоборот, полнит чем-то живительным грудь. Бьет в глаза встречное солнце, и летит навстречу Чулым, напирает громадой воды, а сердцу любо, и телу легко. Будет в жизни не такое, застанет где-нибудь на дороге пурга, и облапит когтистая стужа, а злые люди подставят подножку, — все стерпит, споткнется и упадет, но поднимется и снова пошел.

Конечно, подкрадется старость, и он перед нею, может быть, как Захаров, смутится или опустит вожжи, как Иван Степанович, или еще переменится как-то, но то будет в простительной старости, и то будет иная и еще не завтрашняя его жизнь.

Жизнь пятая

1

В конторе леспромхоза Родион Аверьянович появился на час раньше обычного, еще затемно, когда обмерзшие окна его кабинета только наливались чернильной синевой неповоротливого рассвета, и сразу принялся звонить. Первым делом разбудил комендантшу, приказал, чтобы она подготовила срочно гостиницу. И комендантша, конечно, стоявшая у телефона босиком и в исподнем, ответила по-военному: «Есть!» — и пока он, Лихов, отдавал другие распоряжения другим подчиненным, конечно, сходила и освободила люкс. А приказывал Родион Аверьянович, во-вторых, водителю вездехода Царапкину, чтобы тот побыстрее чаевничал, отправлялся в гараж и готовил вездеход, поедут на станцию.

— Да повесь запасное колесо! — кричал Лихов в телефонную трубку. — Вдруг происшествие на дороге, ты же не можешь без происшествий, а будет запасное колесо, все легче при случае, короче, загар. Да протри там сиденье, Царапкин! И почисти ветровое стекло, чтобы видел дорогу и пассажир!

После многих звонков вновь вызвал комендантшу:

— Ну что, сделала? Теперь поставь в люксе цветы, Цветы не цветы, пахучие ветки, багульник или кедр, чтобы, понимаешь ты, колорит. Говорю, колорит! Прибывает такой гость, без особых претензий к жилью, равно к еде, но любит характерное местное, в особенности природное — колорит. Вот ты и развернись, покажи: чем богаты, тем и рады. Да графин со стаканом все же поставь, ежели нету. Стакан есть, а графин сломан? Ну, прояви инициативу, достань.

Родион Аверьянович посидел за столом, размышляя, куда еще позвонить. По участкам и лесопунктам? Так вряд ли Алексей Васильевич поедет в глубинку, он все-таки не чиновник «Северлеса», а секретарь обкома партии, первый, не столько у него свободного времени, чтобы кланяться каждой сосне, да и бывал в причулымских лесах, знает здешнюю обстановку, так что вручит переходящее знамя на центральной усадьбе и тем же часом обратно — другие дела. А может быть, и так подумал Родион Аверьянович, первый секретарь останется на денек, чтобы заглянуть в какие-то лесосеки, обновить впечатления; тогда придется послать впереди него человека, чтоб подготовил людей. Председателя рабочкома послать, он по этой части мастак.

И широкая, в черном волосе рука Лихова зацепилась снова за телефон и облапила его по-домашнему, по-простецки; а удержаться все-таки не могла, свалилась на стол: пока можно повременить, ведь не приехал еще дорогой гость. Вот сказать Алевтине, чтобы она подготовилась, надо, потому что вдруг Алексей Васильевич согласится, как бывало, переночевать не в гостинице. И прийти к директору на обед не откажется, может, и на этот раз.

Родион Аверьянович забежал домой, чтобы перекусить (уходил в контору без завтрака) и сделать наказы жене, и только начал говорить, допивая первый и последний стакан чаю, что к обеду вернется с гостем, Алексеем Васильевичем, Алевтина уже все поняла, захлопотала на кухне, переставляя пока что бесцельно кастрюли.

— Не знаю, что лучше приготовить на обед, мясное или рыбное.

— А что у тебя есть?

— Кое-что есть. Да вот сейчас увидишь… — Она накинула на себя полушалок и выбежала из дома, чтобы захватить кое-что из хранившегося в кладовке, на холоду. Она привыкла в последние годы встречать большое начальство, наезжавшее в леспромхоз, и всегда имела что-то в запасе. Алексей Васильевич был самый желанный ее гость. Он приезжал обычно зимой, входя в дом, широко распахивал дверь, басовито приветствовал молодую хозяйку (почему-то он всегда называл ее молодой), рывком стряхивал с плеч пеструю, собачьего меха, доху, срывал с ног унты, тоже собачьи, лохматые, и просил домашние тапочки, выбирал из Родионовых, которые попросторней, и потом ходил, большой, большими шагами, по ковровым дорожкам, расхваливал лесной хвойный воздух и тепло деревянного дома, натопленного дровами; за обедом хвалил пельмени домашнего приготовления и ягодные, черничные, клюквенные, брусничные, кисели супруги директора и ел аппетитно и много. И это тоже нравилось Алевтине. Уезжал один гость, она поджидала другого. В школе с ребятишками, дома с соседями и гостями, каждый день в заботах и хлопотах, так и шла жизнь.

С холода прибежала бегом, шумно дыша, положила на стол два целлофановых заиндевелых пакета; из одного вынула кусок красноватого мяса с пупырчатой кожицей.

— Это глухарь. Помнишь, тогда подстрелил, ездили вместе в район? Можно сварить или зажарить. А можно что-то стерляжье… — Из второго пакета выскользнули на стол две закованные в латы да еще и посеребренные (в ледяной корочке) рыбины.

— Ну и пускай в дело рыбу и мясо, на первое и второе. Да что я тебя начинаю учить! —