Пять жизней в одной - Леонид Леонтьевич Огневский

— Комбату за операцию на Селигере и за поход был орден «Красной Звезды».

— Твоя «Красная Звезда» за другие походы?

— И о ней, что ли, подробно рассказывать?

— Давай, как получится! — уже знакомый голос. — Как выйдет, так и давай!

— Мой орден «Красной Звезды», — Родион отыскал его на груди и огладил пальцами лучики, — за Сталинградскую битву, там действовал с осени сорок второго наш батальон. Только мы шли не на Сталинград, а от Сталинграда, ближе к здешним местам. Мы тогда быстро переправились через Дон и закрепились на плацдарме, немец нас так и не сковырнул. Вот за это. «Отечественную войну» второй степени дали тоже за переправу, только через Донец. К тому времени научились быстро переправляться: выскочили из лодок на берег и скорее залезать в землю. Углубился по грудь, попробуй выковырни меня!.. «Отечественную» с золотыми лучами, первая степень, получал уже тут, в нашем городе, за его взятие. Прямо где сидим сегодня, где вы поставили заново ТЭЦ, а мы воздвигаем прокатный, и шла в то время война. Пальбы было, и крови человеческой было, кто местные, старожилы, те знают. Я про эти события писал в областной газете. Пусть писал журналист, я только рассказывал, но, значит, известно, повторяться не стану. Добавлю, что здесь меня ранило, второй раз, сильно. Тут где-то неподалеку от старой маленькой ТЭЦ — вы-то строите вон какую громадину — было двухэтажное здание, его наша артиллерия обрушила, издали смотришь, груда битого кирпича; и в тех кирпичах засел автоматчик, не дает хода целому батальону. Комбат Чупраков одного пошлет с гранатами по-пластунски, другого пошлет — не проползут и половины, конец. Отдает приказание мне: «Ну-ка, Лихов, возле чугунной ограды!..»

— На верную гибель?

— Кому-то надо было ползти. Когда меня ранило возле решетки, Чупраков пополз сам. И его тогда немецкий автоматчик пришил очередями к земле. Уж четвертый или пятый из наших отправил фашиста на тот свет. Меня стали вытаскивать, я очувствовался, начал вытаскивать Чупракова. Что мои раны в ногах, этот был весь изрешечен пулями, из каждой дыры — кровь, надо скорее в санчасть, пока жив.

— Не помер?

— Нет, выжил. Еще воевал после долгого перерыва. На реке Висле его ранило в позвоночник, пришлось возвращаться до срока в свой город. Сюда. Живет и работает на строительстве. И даже присутствует здесь.

Какое-то время все в зале оглушенно молчали, будто не могли понять сказанного или что-то вразумительное сказать, а потом заговорили одновременно:

— Так давайте за стол и комбата!..

— Комбата Чупракова в президиум!

— Чупракова!..

— А-а-а!..

Чупраков привстал в первом ряду и, неловко обернувшись к залу, благодарно поклонился; он думал отделаться этим, а люди не переставали кричать: «На сцену! За стол!» — волей-неволей пришлось подчиниться, идти. Некогда прямой и высокий, он шел к сцене и поднимался на сцену, согнувшись и скосив голову к правому, излишне поднятому плечу: пули, прошившие его с головы до ног, сделали все, чтобы человек если и встал с земли, так не распрямился и рос бы до времени вниз. Видя его такого, люди старательней хлопали, чем некоторым другим. Родион не обижался. На что было обижаться, если чествовали товарища, не менее достойного, чем он, даже более достойного: командовал батальонами, к тому же пострадал.

Поздней состоялось небольшое застолье в рабочей столовой. Угощая гостей, хозяева и сами наугощались, иные всплакнули, вспоминая страшные годы войны. Оказался тут и магазинный знакомый Лихова, старичок, он все хлюпал носом и, еле выговаривая слова, жаловался, что кончилась его биография, укатали Сивку крутые горки, только воспоминаниями и пожить.

Но больше было, конечно, всего бодрого и веселого, песен и плясок, речей. Люди наказывали фронтовикам, в особенности члену объединенного постройкома, так развернуться, чтобы скорее достроился комбинат. И Родион млел, млел, тоже охваченный радостью, видя этот подгулявший народ. Хорошие, добросердечные люди! Они приняли его за своего и многое от него ждут, и он должен, обязан оправдать их доверие, если его выберут опять в постройком, и первым делом, конечно, позаботиться о строительстве детского сада.

Из клуба он выходил грузен от угощения. А час был поздний, автобусы и трамваи не ходили, и живший неподалеку Чупраков предложил ему переночевать у него. Уже из квартиры дружка Родион позвонил домой, объяснил Але, где он застрял.

Та пожурила его, что он забывает свой дом, под конец сказала:

— Тут к тебе приходила одна женщина.

— Какая еще женщина? — Подумал: «Не Евгения ли Евгеньевна опять?» — Старушка?

— Нет, молодая.

— Не знаю…

— Завтра придет снова, узнаешь. Пока!

4

Домой Родион вернулся в восемь утра — молодая полногрудая и глазастая женщина была уже тут, в прихожей их новой квартиры, сидела возле тумбочки с телефоном, чуть он притворил за собой дверь — быстро встала, казалось, взлетела, этакая жар-птица, в канареечном шелковом платье и цветастой косынке на плечах.

— Здравствуйте, Родион Аверьянович, — поздоровалась она первая, не дав еще что-то подумать ему.

— Здравствуйте. Вы ко мне?..

— Вы не узнаете меня, Родион Аверьянович? — Женщина засмеялась. Ярко накрашенные губы ее разомкнулись, край верхней затрепетал. — Нет?

— Нет… — Но именно теперь, когда Родион произнес почти уверенно «нет», он узнал эту женщину, — по трепещущей верхней губе; все остальное за годы и годы в ней изменилось, была тогда в Займище молоденькая девушка, почти подросток, теперь стояла перед ним зрелая женщина. И найдет же через столько лет, в другом краю государства! На всякий случай спросил:

— Ефросинья, что ли? Уж и не помню по батюшке…

— Гордеевна.

Точно, отца ее звали Гордеем, он был из тамбовских, переселенец, только приехал в Сибирь и сразу простудился и умер; померла вскоре от нелегкой жизни на чужой стороне, больше с горя, и Фроськина мать; девчушка осталась одна. Жила в няньках и стряпках, ничего хорошего не видела и нарядов особенных не имела, а на людях появлялась не рохлей, выглядела опрятной и завлекательной. Фроська! Таращит, бывало, на него, тоже молодого, глаза, а верхняя губа так и трепещет. И он, мало ли, заглядывался на нее, а под конец — так получилось — воспользовался открытостью девушки, грубо надсмеялся над нею. Уж такая после той вечеринки была сумасшедшая ночь, зимняя, а по-весеннему теплая, ясная, опьянившая и этой похожестью на весну, и заливистостью Степкиной игры на гармони, и его самого, Родьки, разухабистой пляской. И была причиной сама Фроська, она вся, вся трепетала под его козьей дохой. И спрашивала шепотом: «Женишься потом, женишься?» А он больше и не подошел к ней ни разу. Последний раз виделись, когда описывали их, лиховское, имущество. Ох, сколько было на