Пять жизней в одной - Леонид Леонтьевич Огневский

возражать ни начальник участка, ни председатель цехкома, ни звеньевой. Председатель объединенного постройкома Шевченко имел особое мнение. Еще не переступив порога тесовой прорабской, он требовательно спросил:

— А где остальные? Где тот, кого мало обсуждать, надо судить?

— А мы его отпустили, — сказал Чупраков. — Ушел вместе с жинкой.

— Как это, отпустили? И кто это «мы»?

— Мы. Значит, я, — Чупраков приложил руку к груди, — бригадир монтажников, — он кивнул в сторону Родиона. — Видите ли, Григорий Тарасович…

— Ну, что вам «Григорий Тарасович»! Я давно Григорий, более шестидесяти лет, и отвечаю за всю стройку, а вы… И все-таки вы отменили решение Григория Тарасовича, подвели его. Я спрашиваю тебя, Чупраков, почему? — Невысокий ростом и кряжистый, он таки перевалился через порог и подступил к Чупракову вплотную. — Как вы могли?

Тот стоял перед ним, приложив руку к груди и согнувшись в дугу, и Родион, глядя со стороны, пожалел его, не потому пожалел, что на того напустился несправедливо председатель объединенного постройкома, пожалел, что прежнего Чупракова, человека сильного, бодрого, давно нет, после многих ранений он сдал, постарел и согнулся, даже в голосе его что-то слабое, старческое, и только в минуты волнений он мог еще несколько выпрямиться и свести мощно широкие брови или вскинуть решительно голову, как там, на войне, и резануть словом без пощады, сплеча. Пока держался за сердце и сдерживал себя.

— Мы не собирались вас подводить…

— Я сказал ему, чтобы он после работы остался, вы сказали: «Иди, парень, домой». Это не подвох с вашей стороны? Не подрыв авторитета профсоюзного руководителя?

— И об авторитете не думали…

— Это верно, не думали. Не хватило политического чутья.

— Поговорили между собой: парень он вообще-то хороший, допустил ошибку, исправит без вмешательства со стороны.

— Ошибку!.. — едко усмехнулся Григорий Тарасович. — Парень допустил ошибку, ведь как безобидненько! А в какой обстановке он ее допустил, учитываете? Не улавливаете политический смысл? Хотя вы и парторг?..

— Нет, — откровенно признался Чупраков.

Родион тоже ответил бы: нет. Весь смысл происшествия, объяснил бы он, в том, что молодой муж ударил молодую жену. Нехорошо получилось, позорно. Но так и выставлять на общее обозрение позор? Человека обсудили бы в узком кругу (пусть в узком), из узкого слух распространился бы до широкого, обсужденный пришел бы домой и опять с кулаками к жене: «По парткомам-профкомам ходить, жаловаться?..» Уж если повторится у них, придется выносить на собрание, может быть, общее, пока хватит того, что поговорил с ним парторг.

— Не улавливаете? — допытывался у того Григорий Тарасович. Он стоял перед Чупраковым, руки на поясе, глядел снизу вверх, не мигая. — И вы, Родион Аверьянович, — обернулся он к Лихову, — не улавливаете тоже? Нет?

— Нет.

— Ай-яй-яй!.. А еще завтрашняя моя смена. И наша рабочая совесть и честь! Воевал отважно с фашистами, несчетно раз награжденный!.. Возвратился к мирному труду и опять подаешь людям пример, вон твоя бригада опередила на целый год пятилетку!.. Да профсоюзная масса ждет не дождется, когда за тебя руки поднять!.. И в это самое время один из твоих подчиненных, грубый и безответственный человек, бросается с кулаками на жену свою, тоже члена бригады, то есть допускает аморальный поступок; его тень падает… на кого?

— Не знаю, — сказал Родион.

— На товарища Лихова. И где, какая гарантия, что человек, поднявший руку на жену, не имел целью скомпрометировать больше тебя? Вот, мол, народ, люди, что творится в прославленной монтажной бригаде, у прославленного в труде и бою товарища Лихова. Безобразие!.. Теперь, Родион Аверьянович, думаю, ясно, что при нашем общем недосмотре произошло, какой факт, в окружении какой, так сказать, ситуации?

— Нет.

— Что значит «нет»?

— Не ясно. Вы что-то преувеличиваете.

— Да, да, Григорий Тарасович, — поддержал Лихова Чупраков, — несколько сгущаете краски в отношении того человека. Ну какая у него, к лешему, цель, бросать тень на своего бригадира. Просто, чудак, приревновал к кому-то в бригаде жену, ударил ее сгоряча. Мало ли бывает меж молодыми людьми…

— Между мужем и женой, — вставил Родион.

— Поругаются муж и жена, раздерутся, и мы должны всем коллективом их разнимать? Лезть в их души с руками и ногами?..

— Муж и жена — одна сатана?! Так думаете? — Григорий Тарасович оглядел упрямых спорщиков попеременно с укором и сожалением: не понимают. — Конфликты и трения!.. Обычненько!.. И если вдруг возникают конфликты и трения, нам позволительно проходить стороной? Не разбираться в их сути? Смотри, Родион Аверьянович, тебя же намеревался, оборонить, постоять за твое доброе имя. А ты, оказывается, можешь рассудить: просто человек человека ударил. А где ударил, на базаре или в бригаде передовиков, в какой момент политической жизни, вроде и не имеет значения. И сам, случается, допускаешь поступки, не думая о значении. Забрался на верхотуру и пошел без предохранения по балке, — не ребячество, скажешь? Ребячество! И думаешь, снизу не видно? Люди все видят! Оценивают! А часом раньше, видел народ, ты толкался и прел в магазине…

— Я там, в магазине, что-то украл?

— Украсть не украл, нет, но, понимаешь, дорогой, не солидно, обкрадываешь себя. Защищать хулигана, мягко говоря, опрометчиво. Это я тебе по-дружески, Родион Аверьянович, говорю, чтобы в дальнейшем… — Григорий Тарасович не договорил, потянулся к зазвеневшему у него под рукой телефону и поднял трубку. — Лихова? Здесь. Что, что? Так… Так… Сейчас скажу, соберется и выедет. — И уже Родиону, с предосторожностью опуская трубку на рычаги: — Сверху телефонный звонок. Предлагают выступить на строительстве ТЭЦ. Не по нашей линии, не профсоюзной, а встреча рабочих с героем войны. Не возражаешь?.. Тогда бери мой вездеход и дуй на квартиру, переодевайся и тем же часом туда. Набирайся авторитету!.. А о тех словах моих, Родион Аверьянович, все же не забывай, я предостерегал тебя, пекся о тебе же самом.

3

На собраниях, когда приходилось выступать с речью, Родион Лихов обычно чувствовал себя непринужденно. Домой возвращался бодрым и окрыленным. А перед тем как пойти и поехать куда-то, тревожился. Из-за чего, почему? Вот подрагивает что-то внутри, никакого слада между сердцем и головой.

Это повторилось и сегодня, потому Родион упросил поехать вместе с ним друга своего, однополчанина бывшего, Чупракова. При огнях уже они вместе подкатили к клубу строителей ТЭЦ, бок о бок нырнули под крышу временного неказистого помещения; Родион прошел сразу на открытую сцену, в президиум, Чупраков остался в зрительном зале.

Народ в клубе собрался горластый, Родион едва сообщил, для начала, что он тоже строитель, работает по соседству, только начал обрисовывать итоги Отечественной войны, как с задних рядов закричали:

— Мы это знаем! Мы грамотные!