По линии матери - Александр Снегирев

что в центре оборонительного рубежа противника, перед нашей дивизией, находится пункт, где сосредоточены все нити руководства. От него шла разветвлённая система ходов сообщения, видно было, как по этим ходам мелькали головы разведчиков, связистов и других посыльных. Посоветовавшись с Ревиным и Билецким, мы решили подтянуть ночью одно орудие – гаубицу 122 мм – и навесным огнём уничтожить этот пункт. Ночью подтянули гаубицу, замаскировали её снежными брустверами, артиллерии противника не боялись, на нашем участке её не было, подобрали соответствующий заряд, чтобы получить строго вертикальную траекторию падения снаряда, и начали пристрелку. После пятого или шестого выстрела было прямое попадание в этот блиндаж, так что шпалы полетели в разные стороны, а после ещё двух выстрелов там разлетелось всё в пух и прах, и кто там остался жив, побежали оттуда прямо по полю. Солдаты, увидев, что их офицеры бегут, повыскочили из укрытий, убежищ, окопов, землянок, и балка Сабу превратилась в кишащий людской поток. Наши, когда увидели эту картину, кто был в полушубках, поскидывали их, сбросили шинели и налегке, в одних телогрейках, бросились преследовать убегающего противника. В плен не брали.

При входе в балку Коренная на высоте 141,1 был дзот, и он представлял беспокойство. Дзот разрушить не удалось, сделан он был добротно, пехоту пришлось подвести артогнём к самому дзоту, пехота наша лежала на северных скатах этого “пука” и обменивалась с фрицами гранатами. Так закончился день. Командиры стрелковых полков отчитались перед [начальниками] штабов дивизии, что высота взята и выход противника из балки закрыт. Штаб дивизии отправил об этом боевое донесение в штарм, я же, по своей линии, отправил боевое донесение в штаб артиллерии армии, что высота нами не была взята. В штарме сопоставили оба эти донесения и, конечно, позвонили командиру дивизии. Я тогда был на НП, вдруг телефонный звонок комдива полковника Никитченко, и он начинает меня отчитывать, вплоть до угрозы расстрелять за ложные сведения, что-де, мол, нашёлся умник, два подполковника донесли, что высота взята, а тут какой-то “цивильный” майоришка ложью занимается. Обвинение очень тяжёлое и оскорбительное, я предложил, что готов сейчас же вместе с этими двумя командирами полков пойти на эту высоту, кстати, от этой высоты я находился менее чем в полутора км. Когда это предложили командирам стрелковых полков, они категорически отказались, мол, ночь, и можно нарваться на шальную пулю. Потом я напомнил комдиву Никитченко, как дивизия 24 октября, выходя на исходное положение, понесла около трети потерь, так как в штарме нам заявили, что МТФ “13 лет Октября” в наших руках.

Только 23 февраля, в день Красной армии, комдив Никитченко собрал у себя командный состав для вручения наград, было небольшое застолье, вот тогда два командира стрелковых полков – два брехуна – Ляхов А.Н. и Накаидзе В.С.[108] – признались, что высота 141,1 в действительности была не взята. После войны долго существовало выражение “Брешет, как на фронте”. Действительно, было такое: получаешь из полков боевое донесение – и чуть ли не каждый день подбивали по пятнадцать-двадцать танков, уничтожали по батальону, а то и больше, пехоты. Почитаешь такое донесение, и кажется, что перед нами уже никого нет.

[Однажды] я слишком близко находился от переднего края и чем-то себя обнаружил. Был обстрелян ротным миномётом, несколько мин разорвалось в непосредственной близости, и несмотря на то что был притёрт к снегу носом, однако получил несколько мелких осколков в лицо. Обнаружил, когда почувствовал, что во рту что-то колет и мешает, а это, оказалось, осколки прошли через щёку, пара осколков была в сантиметре-полутора от глаза.

Со взятием Орловки мы обнаружили на ветке железной дороги, идущей на Сталинградский тракторный завод, смертников, прикованных к рельсам. С 28 января начался решительный штурм, снарядами нас не ограничивали: где только замечали отдельного фрица, тут же обрушивали на него артогонь. Выйдя с северной стороны к забору Сталинградского тракторного завода, мы были обстреляны шестиствольным миномётом. Нужно отдать должное нашей авиации: стоило дать заявку и указать цель, как прилетала авиация и не оставляла камня на камне. Так было в данном случае: проскрипел шестиствольный миномёт противника, сделав два залпа, а через тридцать минут там вдребезги [всё] разнесла наша авиация.

Вечером 31 января из 985-го стрелкового полка позвонил командир полка подполковник Накаидзе: у них там ЧП, нужно ехать. Спускаюсь в землянку и вижу: на столе окорока, колбасы, различные консервы, рыба и бутылки с винами. Оказывается, артиллеристы полковой артиллерии перекатывали на руках к забору Сталинградского тракторного завода пушку, а в это время кружил транспортный самолёт противника, не зная, куда сбросить груз. Сбросил, да угодил прямо на пушку и вдавил своим грузом её в снег. Орудийный расчёт, конечно, разбежался и залёг, ожидая взрыва. Командир орудия полежал в снегу, видит, взрыва нет, поднял голову, а на пушке чуть ли не целая хата стоит. Подполз, ощупал, видит, взрывного ничего нет, разрезал ножом, а оттуда и повалилась различная снедь.

1 февраля назначался последним днём [битвы]. За ночь в заборе Сталинградского тракторного завода с западной, северо-западной и северной сторон пробили бреши и установили орудия, чтобы прямой наводкой расстреливать фрицев. С рассветом началась канонада и с земли, и с воздуха, и так продолжалось целый день. К двенадцати часам дня 2 февраля 1943 года [всех] облетела весть о полной капитуляции немецкой группировки. Жаль, нельзя было стрелять.

Женщины в бою

Во время взятия высот 137,8 и 139,7 командир батальона был убит, батальон залёг, поднялась санинструктор Аня Кухарская, взяла наган убитого командира и подала батальону команду: “За Родину! За Сталина! Вперёд!” И батальон ворвался в окопы противника. Санинструктор Нина Агаркова[109] ни одного раненого не оставляла на поле. Однажды Нина Агаркова отправляла раненых, начался артиллерийский обстрел противника, и она как наседка прикрывала своих “цыплят”-раненых, бегала вокруг и “кудахтала”. В штабе артиллерии была телефонистка Миля Проць[110]. В ответственные периоды боя она никому не доверяла телефон.

Пленные

Первые группы военнопленных сопровождались нашими автоматчиками, а потом уже некому было их сопровождать, мы это поручили немецким же офицерам, давали им направление на Дубовку и говорили, что они несут полную ответственность за сохранность доставки своей группы.

Среди военнопленных были и румыны. При подходе следующей группы вперёд выбегал румын и на ломаном русском языке предлагал свои услуги – сопровождать свою группу – и просил дать ему автомат. Мы не подозревали ничего, некоторым румынам давали автоматы. Румын, получив автомат, отводил свою группу на полтора-два километра и начинал расстреливать немцев; мы это заметили и оружие сопровождающим уже не давали.

Были эксцессы и с