По линии матери - Александр Снегирев

– садочное – и шпагу. Все остальные ружья отдал комдиву полковнику. Шпага, очевидно, была где-то взята в музее. Если взять её за кончик острия, можно было согнуть в кольцо к эфесу, и это можно было проделывать сколько угодно.

Начальником госпиталя был старый немецкий врач, и мне пришлось с ним познакомиться. Он частенько проводил у меня вечера, играли мы в шахматы. Самого Паулюса он характеризовал положительно, а вот его приближённых иначе не называл, как грабителями и насильниками. Говорил, что поехал на фронт только по просьбе Паулюса, он был вроде их домашнего врача. И по убеждению был антифашистом. Когда госпиталь ликвидировался, он расставался со мной со слезами, подарил мне все свои трубки, каких только там не было, шахматы, сделанные из кости, и маленькие наручные часы. Говорил, это часы его дочери. У меня ничего не сохранилось: трубки я сам раздарил, а остальное у меня стащили, всё это хранилось в штабной машине, куда вход никому не был запрещён.

Когда дивизия вышла под Сталинград, ей был придан дивизион зенитчиков, командовал дивизионом капитан, фамилию не помню, а вот имя и отчество хорошо помню, звали его Иваном Фомичём, мы его все звали просто Фомич. В один из дней Фомич позвонил и пригласил приехать к нему в дивизион, я поблагодарил, но отказался. Через некоторое время последовал второй звонок, я немного догадывался, зачем меня приглашают, и я окончательно отказался. Через некоторое время поступила радиограмма, в дивизионе ЧП, нужно ехать. Вошёл в землянку и увидел богатейшее застолье: икра, красная рыба, различные соленья и кондитерские изделия, апельсины, мандарины. За столом одни офицеры, уже малость выпивши, но хозяин приглашает и меня за стол. Конечно же, отказываться нельзя было. Выпил стакан водки и почувствовал себя плохо. Поблагодарив за угощение, я решил немедля ехать домой; когда садился в седло на коня, почувствовал себя ещё хуже. Спустился в Городище и чувствую себя всё хуже. В седле я удержался, конь привёз меня домой, как меня сняли, ничего не помнил, только в конце второго дня очнулся и начал чувствовать, что сердечная боль начинает уменьшаться. Рядом сидит врач, комдив шагает по комнате из угла в угол, и, когда я заговорил, он начал меня отчитывать: “Не умеешь пить, не пей, чёрт бы тебя взял, сердце больное – нельзя пить”. Спустя некоторое время я был в этом дивизионе с проверкой, спросил Фомича: откуда был такой стол? Он сказал, у него родная сестра врач и во время Сталинградской эпопеи была в Ахтубе за Волгой главврачом госпиталя-санатория для высшего начальствующего состава.

Как-то гулял со своим конём Васильком, нам повстречался чистокровный охотничий пёс сеттерлаверак. Я ему подсвистнул, он безбоязненно подошёл ко мне, как к своему хозяину, и с того момента от меня ни на шаг. Когда мы уезжали из Городища, я этого пса взял с собой. На станции Иловлинская, это в девяноста км северо-западнее Сталинграда, мы долго стояли. День был весенний, погожий, я сидел на порожках пассажирского вагона, со мной был и пёс, я ехал первым эшелоном и был начальником этого эшелона, смотрю, идёт в окружении приближённых генерал-танкист, это был Рыбалко[114]. Увидев моего пса, спрашивает: “Чей пёс?” Я ответил: мой, он говорит, чтобы я продал ему собаку, я объясняю, что сам не покупал и продавать не собираюсь, а подарить генералу могу. Он сердечно меня поблагодарил и пса буквально силой оттащил от меня, и мне стало очень его жаль. Когда прибыли на место сбора остальные эшелоны, товарищи рассказывали, что через три или четыре дня этот пёс прибежал в расположение штаба артиллерии дивизии, дня два выл около моей землянки, ни к кому не шёл и никакой еды ни от кого не брал, а потом скрылся. Я места себе не находил и не прощал себе, что поддался влиянию Рыбалко.

Личная жизнь комбатареи Билецкого

Перед отправлением эшелона по платформе прогуливалась стайка девушек из части или соединения, которые грузились рядом с нами. Одна из девушек, видимо побойчей других, обратилась к нам с просьбой-шуткой: “Возьмите нас с собой”. Мы, также шутя, ответили: “Поедемте”, на том и кончилось. В пути, далеко уже от Сталинграда, в вагон ко мне зашёл Билецкий и сказал: девушка, которая просилась с нами, едет с ними. Не было печали, но делать было нечего, надо было оформить санинструктором. Билецкому эта девушка явно нравилась: была она внешне симпатичной, а Билецкий был свободным. Он был до войны женат, а когда мы были в Бугуруслане, он ездил к семье и узнал, что его жена вышла замуж. Нравственно он был скромным и цельным человеком. И вот мне пришлось впоследствии принимать активное участие в их семейном устройстве. Девушка, звали её Зина, была малость сумбурна и неуравновешенна. Бывали случаи, придёт в штаб артиллерии и заявит, что она больше в артполк не пойдёт и Билецкого видеть не хочет, и вот живёт день, другой, третий, вижу, переживает, мучается, ну что же, надо их сводить. Вызываю Билецкого, и начинается нелицеприятный разговор, так как Билецкий был уже командиром полка. И так случалось не однажды. В штабе артиллерии были три девушки-телефонистки, и вот они её честили, особенно Миля Проць. В конце концов эта семья устоялась, и Зина вместе с Билецким прошла всю войну и живут до сего времени, у них есть дочь и даже, кажется, внук.

В пути мы были около месяца, на некоторых станциях стояли по два-три, а то и больше дней, шли эшелон к эшелону, пропускали поезда в Сталинград. Чуть не в каждом вагоне трофейный аккордеон или просто гармошка, вечером на станциях были сплошные гулянья. Солдаты меняли трофеи прежде всего на самогон, в то время сто грамм “наркомовских” нам не полагалось. Часы, гармошки, кольца, зажигалки, бритвы, ремни, одеяла, а кое у кого было бельё. Это нами пресекалось; с другой стороны, зачем солдату пять-шесть часов, или десяток губных гармошек, или десяток зажигалок, ему ещё воевать.

Перед Курской дугой

В первой половине апреля мы разгружались в Воронежской области, где-то в районе Таловой. Мы имели сведения о новых танках противника “Тигр” и “Пантера”, самоходном орудии “Фердинанд”. Подбитые в бою танки были доставлены для обучения орудийных расчётов. “Тигр” – хорошее изделие, на поверхности корпуса нигде нет ни заклёпки, не увидишь сварочного шва, даже незаметно соединения броневых листов корпуса. Корпус башни соединялся с корпусом танка только при помощи зубчатого венца или вращался в пазах на роликах и ничем не крепился с корпусом, это