По линии матери - Александр Снегирев

с разрывом в один пролёт – ускоренным маршем направилась в район Сталинграда. Не доезжая до Сталинграда двести – двести пятьдесят километров, эшелоны выгружались. На участке двести – триста километров от Сталинграда по ж.д. Сталинград – Саратов зрелище было ужасное: все станционные посёлки разбиты, ж.д. здания разбиты или сожжены, а в некоторых местах ближе к Сталинграду отдельные эшелоны других частей и соединений разбиты в щепки. Горели вагоны, дымились ещё не сгоревшие трупы животных, кое-где не убраны были и трупы людей.

В двадцатых числах октября дивизия сосредоточилась в районе Ерзовки в сорока – пятидесяти км северо-восточнее Сталинграда. Кругом голая степь, ни деревца, ни кустика, куда ни глянешь, везде стояли наши войска открыто, без какой бы то ни было маскировки. Правда, нас прикрывала наша авиация, всё время барражируя в воздухе. Авиация противника, видимо, слишком была занята непосредственно в самом Сталинграде, откуда беспрерывно слышались канонада, бомбовые разрывы и высоко в небо поднимались чёрные клубы дыма. Ночью это зрелище выглядело ещё более зловеще: всполохи багрово-красного зарева, то вспыхивая более ярко, то бледнея, далеко озаряли окрестности.

Сталинград

23 октября командование дивизии было вызвано в штарм[97], где была поставлена задача: в ночь на 24-е занять боевые порядки на участке сменившихся двух дивизий.

[Считалось, что] на левом фланге дивизии МТФ (молочно-товарная ферма) “13 лет Октября” занята нашими обороняющимися войсками. В действительности никакой МТФ [уже] не было, она была полностью разрушена и сгорела в предшествующих боях, но на карте это название значилось, и там был укреплённый узел противника.

Кругом голая степь, к тому же северо-западнее и западнее Сталинграда местность крайне пересечена. Глубокие балки, начинавшиеся на высотах. Эти балки были прекрасным естественным укрытием для войск противника. С этих высот противник не только хорошо просматривал наш передний край, но и видел наши тылы. При выходе на исходное положение левый фланг дивизии подвергся сильному миномётно-артиллерийскому огню, дивизия понесла значительные потери.

Насколько хватало глаз, всюду виделось кладбище танков. Подбитые танки [противник] использовал для своей обороны, организовывая под ними пулемётные гнёзда и снайперскую службу, чуть ли не под каждым танком сидел снайпер противника. Снайперским выстрелом противника был убит дивизионный комиссар Александр Леонтьевич Езовских[98], большой души человек, эрудированный политический работник высоких моральных качеств. Когда он спал, к нему можно было подсесть, взять за руку и вести с ним разговор, он совершенно разумно, как бы в бодрствовании, вёл разговор, потом вдруг просыпался и спрашивал: “Я с вами разговаривал?”

В день его гибели я был на НП командира дивизии, где находился и дивизионный комиссар Езовских. Во второй половине дня он начал собираться, чтобы пойти в один из полков дивизии, его отговаривали – ещё светло, в это время нельзя идти, – он с этим не согласился, тогда ему советовали снять с себя командирский плащ и одеть обыкновенную солдатскую шинель, [но] и с этим он не согласился. Через тридцать минут после его ухода позвонили на НП, что Езовских убит. Противник вёл артиллерийский обстрел одной из балок Бирючья, в которой временно расположился командный пункт дивизии, и вот прямым попаданием снаряда была разбита легковая автомашина Езовских[99].

Противник с самолёта ночью разбрасывал очень много противопехотных мин в виде ярко раскрашенных бабочек, стрекоз. Неискушённый человек не мог не залюбоваться таким “искусством”; стоило на эту бабочку наступить или взять в руки и небрежно с ней обращаться, она взрывалась. Вот такую бабочку и подобрал командир сапёрного батальона и принёс на НП командира дивизии для демонстрации, говоря, что он знает, как обезвреживать эти мины. Комдив полковник Н.С. Никитченко буквально выгнал его из землянки и приказал немедленно выбросить эту мину и её подорвать, майор вышел из землянки, вылез на бруствер хода сообщения, видимо, хотел её обезвредить, тут мы услышали взрыв, выбежали из землянки, а майор лежал в ходе сообщения уже бездыханным со снесённым черепком. Хороший, добропорядочный человек.

Необходимо было знать расположение огневых средств противника, а они были расположены на обратных скатах командных высот или в балках, занимаемых противником. Особенно [в сборе этой информации] отличился начальник разведки 806-го артполка дивизии старший лейтенант Костенко И.П. Русокудрый юноша, внешне совершенно ещё мальчик. Я беспредельно был рад, когда узнал, что Костенко после войны окончил высшее учебное заведение и защитил [диссертацию, получив] кандидатскую степень историка и занимается педагогической работой в педагогическом институте[100] в городе Нежине Черниговской области.

А заместитель командира артполка майор Ревин[101] поднимался [для сбора информации] на воздушном шаре.

Кругом голая степь, воду и дрова возили за пятнадцать – двадцать км. В конце октября начались заморозки. Мы с пом. НШ [помощником начальника штаба] Асриевым в крутом склоне балки вырыли себе мышиную нору, на ночь туда забирались на четвереньках, посередине этой норы разводили костерок. Пойдём к артиллеристам, пару ящиков из-под снарядов возьмём, наколем лучинок, и [так] обогревались.

Мы нашли в балке хороший крутой обрыв, в нём решили выкопать временную рабочую землянку. Грунт оказался песчаный, мы выдолбили себе двухкомнатную землянку с нормальным входом, вместо двери вход завесили палаткой. Первая комната была рабочей, вторая спальней. Из ящиков из-под снарядов сделали стол, сиденья. Балка время от времени обстреливалась артиллерией противника, [и] хотя у нас над головой был потолок толщиной два метра, мы всё же на противоположной стороне балки вырыли себе ровик, куда уходили при обстреле балки.

При очередном обстреле балки в двадцати метрах от нашей землянки разорвался тяжёлый 150-миллиметровый артиллерийский снаряд противника, и наша землянка рухнула; хорошо, мы её оставили и перешли в ровики. Через несколько дней мы получили хорошую, капитально сделанную землянку с окном, дверью и достаточно просторную.

В первоснежье, в первые два-три дня, как выпал снег, пользовались им – растапливали и на снежной воде готовили пищу. Потом всё это было покрыто копотью и пылью от взрывов и снег был уже непригоден, но зато уж мы отмылись, растапливали снег и мылись от души, а то крепко закарявили[102].

Отбили у противника одну балочку, в ней было небольшое озерцо. Водой из этого озерца пользовались и немцы, потом начали пользоваться и мы, но противник вёл методический артогонь по этому озерцу, так что в этом озерце плавали, а потом и вмёрзли трупы людей и лошадей. Трупы людей вылавливали, вырубали и хоронили, а [у] лошадей использовали мягкие части, а всё остальное оставалось в этом озерце.

Всё же солдату нужно было где-то отогреться. С наступлением темноты собирали на поле боя замёрзшие