По линии матери - Александр Снегирев

во время бомбёжки ОП батареи в апреле 1942 года. Я просто онемел при виде этого товарища, но он вывел меня из оцепенения, говоря: “Товарищ майор, я всё знаю, я сам читал извещение о своей смерти, но, как видите, я жив”.

Однажды наш кукурузник, видимо, увлёкшись бомбёжкой Песчаного – а возможно, летал и дальше, – возвращался обратно уже утром, хорошо развиднело. Очевидно, его подкарауливали немецкие истребители “мессершмитт”. Наш самолёт чуть ли не полз по земле, спасаясь от истребителя, и вот нашему самолёту нужно было подняться, чтобы перелететь лесок, на опушке которого находился наш НП, в этот момент истребитель противника хотел раздавить наш самолёт, но, видимо, в нашем самолёте был хороший лётчик – он, чуть не цепляя шасси верхушек деревьев, перевалив через гребешок леса, развернул самолёт прямо-таки под прямым углом и полетел на север, вдоль балки, по которой протекала речонка Бабка. А истребитель противника, перевалив через гребешок леса на большой скорости, врезался в восточный склон балки и зарылся носом по самый фонарь. Мы побежали к самолёту, вытащили бездыханное тело фашиста. В планшетах у него была поздравительная телеграмма самого Геринга. Последний поздравляет его с очередным награждением Железным крестом с дубовыми листьями и [сообщает] что фюрер возлагает на него большие надежды.

Стало известно, что противник начнёт наступление 15 мая[83]. Наше фронтовое командование решило упредить наступление противника и начать своё наступление 12 мая 1942 года. Дивизии был отведён узкий участок действия – дорога Стар<ый> Салтов – Фёдоровка – Непокрытое. В полосе нашей дивизии действовали 36-я танковая бригада и артиллерийский полк РГК из 152-миллиметровых пушек. Танковая бригада, вооруженная Т-34, лёгкими танками Т-70 и тяжёлыми английскими танками “Матильда”, в основном была сосредоточена на исходном положении в Фёдоровке и Октябрьском. Чтобы остановить продвижение нашей пехоты, противник бросил бомбардировочную авиацию, правда, в небольшом количестве, но наступательный порыв нашей пехоты остановить было уже нельзя[84].

Я задержался на старом НП, у меня случился сердечный приступ, даже с потерей сознания, но к вечеру я уже был на передовом НП. С наступлением сумерек противник окончательно был выбит из Непокрытого, была открыта дорога на Харьков. Я отдал приказание батарее переместиться на новое ОП, примерно в 13 часов дня я сам со связистами и разведчиками отправился на новый НП – на западную окраину Непокрытого. По пути мы столкнулись со странным обстоятельством: в промоине полулежали два офицера – майор и старший лейтенант, танкисты, а около прохаживался в форме особиста капитан. Мне показалось это очень странным, я решил обратиться к майору, не знает ли он танковую бригаду, с которой мы были связаны. Он мне ответил, что не знает. Выходя на западную окраину Непокрытого, мы увидели такую картину: со стороны Харькова движется около двадцати танков противника. Было отдано приказание срочно вернуться и открыть заградительный огонь. Большинство наших танков было сожжено, наша пехота спустилась в Непокрытое, авиация противника буквально “ходила” по головам отступающих. Убегая на старый НП, мы наткнулись на тех же офицеров-танкистов и особиста и в таком же положении. Я решил обратить внимание майора на создавшуюся обстановку, он мне сказал, что это не моё дело, и в это время раздалась автоматная очередь. Разведчик убил “особиста”. Им оказался немец, так как он был в немецком офицерском костюме и сверху была надета наша шинель, а эти два “офицера-танкиста” оказались предателями. Мы их тут же с рук в руки передали настоящим нашим танкистам. Когда я пререкался с “майором”, этот немец хотел мне всадить в затылок пулю, но разведчик его опередил.

Прилетела наша истребительная авиация, вступила в бой с авиацией противника. Было обидно, даже больно смотреть, как “мессершмитты” расстреливали наши истребители, которые значительно уступали в скорости, и чувствовалась неопытность наших лётчиков. Для усиления ошеломляющего действия мощной контратаки во второй половине дня противник сбросил воздушный десант в тылы наших войск, но эта авантюра дорого обошлась фашистам, их [ни] один головорез не спустился живым на землю.

В последних числах мая нашей батарее разрешили переправиться на восточный берег Сев<ерского> Донца и занять ОП в районе Писаревки, которая была немцами организованно сожжена дотла. [Когда в декабре] немцы праздновали Рождество, офицеры собрались в двух домах Писаревки. Мужественные и бесстрашные партизаны пробрались в Писаревку, окружили эти два дома, сожгли их и уничтожили там всех собравшихся фрицев. За это немецкое командование объявило населению Писаревки, чтобы они в течение 24 часов выбрались из своих домов, т. к. вся Писаревка будет сожжена. И, по рассказам оставшихся жителей, на второй день несколько бензовозов ездили по Писаревке, обливали каждый дом, каждое строение бензином или керосином, а за ними шли вслед факельщики и поджигали. Вот так была сожжена Писаревка. Оставшиеся жители Писаревки жили в погребах, землянках, и, когда узнали, что мы бедствуем с продовольствием и особенно с фуражом для лошадей, они, как настоящие русские патриоты, с большой теплотой поделились с нами продовольствием, указали, у кого были ямки с кукурузным силосом, мы откапывали эти силосохранилища, не только кормили лошадей, но початки молочной зрелости кукурузы ели сами. Нужно отметить, что приготовление кукурузного силоса было сделано с таким знанием этого дела, что початки были вкуса хорошего мочёного яблока.

18 июня рота пехоты, которая была с нами, снялась и ушла на восточный берег Сев<ерского> Донца, 20 июня в 10 часов утра мы получили приказ начать отход в направлении Белый Колодезь, Волоконовка и далее на северо-восток[85].

Отступление 1942 года

Можно себе представить, что это был за отход, в начале светлого дня и на глазах у противника, – он немедленно бросил свою истребительную и бомбардировочную авиацию на наши отходящие части. Авиация противника гонялась за каждой упряжкой, повозкой, за каждым человеком. Лётчики-фашисты, я бы сказал, “развлекались”, преследуя нас. Я выпроводил свою батарею, сам выехал последним, и вот тут я испытал на себе лично это “развлечение” фашистских лётчиков. Подо мной был верховой конь белой масти по кличке Орёл. Когда я выехал в поле, за мной и началась охота не только истребителей, но и бомбардировщиков. Пришлось бросить коня, но он был так привязан ко мне, что бегал за мной, как самая привязанная собака. Видишь, летит на тебя самолёт, сейчас же ложишься куда-либо под копёнку, смотришь – и Орёл тут же стоит, а это значит, ожидай пулемётной очереди в лучшем случае, а то гранату или 50-килограммовку. Так надо мной “развлекались” около двух часов.

В болоте застряло одно орудие, а заехал расчёт этого орудия в болото, спасаясь от авиации противника. Была убита одна из лошадей и перебито