По линии матери - Александр Снегирев

старом месте в районе Сажного. За несколько часов до начала наступления дивизии мы прибыли в её распоряжение на восточный берег Сев<ерского> Донца, против Рубежного[76], это было на рассвете 8 марта. Разыскивая штаб дивизиона или артполка, я встретил генерала Горбатова. Он мне говорит: “Времени мало, занимай здесь ОП, а НП – на западном берегу Сев<ерского> Донца, на опушке леса поближе к восточной окраине Рубежного. Будь очень осторожен, там всё заминировано противопехотными минами с различными сюрпризами, ходить надо след в след и боже упаси не дотрагиваться ни до каких висящих или торчащих из-под снега проволочек”. Противник отодвинул опушку леса от Рубежного метров на четыреста к Донцу – вырубил весь лес. Всё было заминировано: мины висели на ветках деревьев, как ёлочные украшения, были понатыканы в снегу, и всё это было связано тонкими цветными проводками. Мы срубили длинные шесты и ими выковыривали из снега мины, а висящие на ветках расстреливали из винтовок. Несмотря на предупреждение, мы всё же потеряли одного разведчика, тов. Артамонова. Хороший был товарищ, учитель по профессии. Он хотел поднять валявшийся на снегу красный проводочек и за это отдал свою жизнь.

Читая роман Л. Толстого “Война и мир”, там описывается, как во время Бородинского сражения генералы Багратион, Раевский, Давыдов[77] и др. водили пехоту в атаку, – но это ведь было более ста лет назад, а вот в марте 1942 года генерал Горбатов [лично] повёл свои полки в атаку. Противник метался, ища укрытия от артиллерийского огня и от справедливого гнева наступающей пехоты, но нашу пехоту остановить уже было нельзя, и она ворвалась на окраину Рубежного, генерал Горбатов впереди.

Утром пехота начала наступление, взойдя на полбугра, дальше идти не могли: противник открыл такой сильной плотности пулемётный и миномётный огонь, что нельзя даже было поднять головы. Генерал вынужден был лечь, смотрю, он машет палкой, посылаю комвзвода разведки узнать, в чём дело. Генерал приказал вызвать танк, комвзвода срочно смотался в Рубежное и привёл танк Т-70, но он не мог взобраться на бугор, т. к. был сильный гололёд. За ним следом шёл танк Т-34, этот танк быстро взобрался на бугор и с ходу повёл огонь по колокольне церкви.

Утром на рассвете въезжаю в Стар<ый> Салтов[78], еду верхом на лошади впереди батареи, равняюсь с одним домом и вдруг слышу стук в окно, слезаю с коня, вхожу в дом и прямо с порога попадаю под перекрёстный генеральский “огонь”: “У тебя в батарее кто, солдаты или бандиты и головорезы? Ты выясни, кто из твоих разведчиков украл генеральских лошадей с санками, да ещё кучеру морду набили. Всех отдай в пехоту и об исполнении доложи”. Встречаю своего командира взвода разведки лейтенанта Федю Евтюхова, и он мне поведал всю историю. Когда они ночью вошли в Стар<ый> Салтов, заглянули во двор седьмого или восьмого домика – он им показался наиболее богатым домиком, увидели во дворе пару лошадок, запряжённых в ковровые санки, посчитали, что это трофеи, брошенные немцами; когда стали выводить со двора, из дома выскочил солдат-кучер генерала, поднял шум, разведчики подумали, что это лошади и солдат из другой какой-то части, надавали солдату, а лошадок продолжали уводить. Тут на шум и вышел генерал Горбатов, оказывается, он ночью приехал вперёд всех. Жаль было отдавать разведчиков в пехоту. С командирами стрелковых полков был уже знаком и с двумя из них сумел договориться, что я им отдам не шесть человек, а четыре, но они чтобы сказали генералу, что я им отдал шесть человек.

Генерал Горбатов пригласил: “Поедем в Песчаное, посмотрим, как там обстоят дела”. Приехали в Песчаное, а в это время была Масленица, хозяйка захлопотала насчёт блинов, ведь приехал советский генерал. [Даже] для нас это было ново, а для нашего населения, которое находилось в оккупации, это [и подавно] было большим новшеством[79]. Мы уже угощались блинами со сметаной и вдруг слышим на улице шум и крики: “Танки, танки!” Мы вышли на крыльцо – и действительно, со стороны Непокрытого[80] медленно движутся более десятка танков противника, а воздух дрожит от приближающихся самолётов. Это была третья или четвёртая контратака противника за этот день. Танки начали обстрел Песчаного с дальней дистанции, приближалась авиация, нужно было уходить. Нашей артиллерии в Песчаном не было, а с закрытых огневых позиций мы ничего танкам противника сделать не могли. По дороге до Фёдоровки генерал всё возмущался: “Вот нахалы, не дали по-человечески отведать русских блинов”. Это было сказано в шутку, а всерьёз Горбатов ужасно негодовал, что в результате непродуманного планирования и организации проведения подобных боевых операций сверху приходится оставлять такой прекрасный плацдарм, с которого можно было не только угрожать, но и вести в дальнейшем наступление на Харьков.

[Однажды] хозяин [дома], где располагался НП комбатареи Билецкого[81], где-то отсутствовал два дня, а потом появился. А на третий день прилетела авиация противника и сильно бомбила наши боевые порядки и особенно наш НП. Как выяснилось, этот хозяин ходил к немцам в Песчаное и сообщил им данные о наших боевых порядках. Тов. Билецкий принял соответствующие меры к этому предателю, он уже больше предателем не будет.

Между Песчаным и Сороковкой был небольшой посёлочек, где проживали старые люди, среди которых были и долгожители, собранные из соседних колхозов и поселенные в одном месте с полным обеспечением всем необходимым для жизни. Что и говорить, очень хорошее мероприятие. И вот, когда наш передовой отряд прорывался из Песчаного в Сороковку, немцы, отступая из этого посёлочка, перестреляли всех жителей. Был там один дедушка – 104 года, большого роста, белая борода чуть ли не до пояса. Он лежал застреленный среди посёлка, бабушка, [которая] видимо, плакала, сидя на корточках над лицом убитого, застрелена в затылок, в таком же положении и осталась. Это я пишу со слов комвзвода разведки батареи лейтенанта Евтюхова.

Апрель 1942 года на редкость был тёплым месяцем. У нас прибавилось работы, поползли наши землянки, пришлось строить нары, а ночью назначать дневального, чтобы отчерпывал воду. В один из дней прилетела “рама”, двухкилевой разведывательный самолёт “фокке-вульф”[82], покружилась над лесом и улетела. Часа через два прилетело около десятка бомбардировочной авиации и бомбило участок леса, где находилась ОП батарей. Во время этой бомбёжки был смертельно ранен ком<андир> огневого взвода, лейтенант, фамилию не помню, по национальности грузин. В феврале или начале марта 1944 года на участке Злынка – Плетёный Ташлык мы поехали осматривать участок, я вдруг слышу, кто-то окликает меня по фамилии. Остановились, подбегает тот самый лейтенант, который был смертельно ранен