По линии матери - Александр Снегирев

населения необходимого материала, недалеко от переправы разобрали какие-то две постройки. Предварительно подтянув всю свою артиллерию к переправе, мы приступили к восстановлению переправы. Установили порядок: первоначально переправляются тяжелораненые на повозках, потом ходячие раненые, далее штабные машины, потом пехота, а за ней артиллерия на конной тяге. Я стихийно заделался начальником переправы. Бывалые солдаты, да и офицеры, переправлялись по-умному вплавь. Выпрягали из повозок лошадей, а проще – рубили постромки, подводили лошадь к берегу, толкали её в воду, брались за гриву или хвост и переплывали на ту сторону. [Бывало] на эту лошадку цеплялось пять-шесть человек и вместе с ней шли на дно. Крики тонущих были бесконечны.

Как только появилась первая возможность переправы, трудно себе представить, что происходило, всё пришло в движение: люди, лошади, машины. Слышались пистолетные и автоматные очереди, нужно было остановить толпу – стреляли по радиаторам и колёсам автомашин.

Пришлось установить у въезда на переправу два пулемёта, этим заправлял политрук батареи лейтенант Куликов. Переправа наладилась. Командир артполка РГК настойчиво просил, чтобы я разрешил ему хотя бы одно орудие переправить на правый берег Дона, оставить как знамя полка. Я доказывал, что отремонтированное место переправы не выдержит такой тяжести. Пока мы спорили до хрипоты, тягач с орудием уже въехал на переправу, я командира полка, майора, предупредил: если переправа будет разрушена, я застрелю его на месте. Так и получилось: тягач с орудием въехал на отремонтированное место переправы, проломил всё и вместе с орудием и водителем пошёл на дно Дона. Командир полка оказался предусмотрительным. Он [уже] был на той стороне переправы, а то бы расправа над ним была учинена безапелляционно. Когда переправа была опять разрушена, была подана команда: вынуть из орудий замки и выбросить в реку, моторы автомашин подорвать, испортить всю резину, что можно – выбросить и скатить в реку. Ну а разрушенную переправу мы начали восстанавливать вновь, нужно ещё было переправить людей и лёгкое вооружение. Переправа была восстановлена, и мы до четырёх часов утра 5 июля продолжали переправу. Одно орудие нашей батареи в такой суматохе где-то затерялось, и вот оно последним въехало на переправу, а понтонное место переправы опять осело и, когда орудие въехало на это место, доски проломились, и орудие вместе с лошадьми пошло на дно. Нужно было слышать рёв, именно рёв, а не ржание тонущих лошадей, это было что-то жуткое, что трудно спокойно перенести. К пяти часам всё стихло.

В Коротояке было оставлено столько техники, что, [когда] спустя пятнадцать лет мне пришлось работать и жить в Воронеже, так товарищи – партийные работники – говорили, что ещё не всё растащено и передано в металлолом.

Конец и начало

Выйдя за Петропавловку, я увидел личный состав артполка РГК во главе с командиром, они меня пригласили выпить за упокой матчасти, я отказался. Меня нагнал всадник, выехавший из леса. Я решил отобрать у этого всадника лошадь, и я это сделал, я был в каком-то шоковом состоянии. Впоследствии оказалось, что этот всадник был работником прокуратуры 297-й дивизии, в которой я начал свою службу.

В Бутурлиновке[94] мы погрузились в эшелоны и поехали в направлении Сталинграда. В один из дней, утром, авиация противника застала нас на станции Филоново и сильно бомбила. Двигаться дальше ж.д. путём нельзя было, мы разгрузились и пошли пешим порядком. Дойдя до Сухово-1 и Сухово-2, нас остановили, и здесь решилась судьба остатков нашей дивизии. У дивизии были отобраны оставшиеся части и подразделения пехоты, вся материальная часть и другие виды вооружения, конский состав переданы другим соединениям, часть офицерского состава дивизии во главе с НШ [начальником штаба] Бойко П.В.[95] была направлена в Бугуруслан для <пере>формирования. Это было в последних числах июля месяца 1942 года.

Бугуруслан

Проезжая ночью станции, мы как бы ехали в мирное время: везде электрическое освещение, автомашины бегут с открытыми зажжёнными фарами. Днём наши иллюзии рассеивались: недалеко от железной дороги, прямо в лесу, без стен и крыши стояли металлорежущие станки и работали.

Я был назначен ответственным за приёмку и распределение по частям и подразделениям дивизии всего поступающего конского состава. Конский состав приходил эшелонами, это буквально дикие лошади, они не только не видели хомута или седла, но и первой необходимой сбруи-обрети[96], уздечки. Много было с ними мороки.

Моим помощником или заместителем был назначен лейтенант Асриев, по национальности армянин, по образованию инженер, культурный и очень интересный человек, даже можно сказать, с эрудицией. Легче было подобрать рядовых работников штаба, так называемых писарей. Ими были взяты два солдата – Галах, учитель по специальности и образованию, и Щербатюк с законченным средним образованием. Оба – украинцы, дисциплинированные и очень работоспособные ребята.

Не оставляла одна мысль: в восьмидесяти км северо-западнее Бугуруслана, в Исаклы, живёт с семьёй и работает в райкоме партии старшая сестра, эвакуировавшаяся из Брянска, а недалеко от Бугуруслана, в Кунгуре, живёт моя семья: жена, дети, эвакуировавшиеся из Краматорска. Сестре написал открыточку, указав шифрованно свои координаты. И командование даёт мне пятидневный отпуск повидаться с семьёй. Ехать в Кунгур полтора суток. Мой приезд к семье был не как снег на голову и не гром среди бела дня, нет, – это было явление настолько волнительное, что никакое природное явление не может вызвать такого эмоционального переживания. В Кунгур я приехал часов в двенадцать дня и пошёл по адресу искать, где проживает семья, а проживала она на территории чугунного завода. На этом заводе работают жена и четырнадцатилетний сын. Вечером в кругу семьи меня и всех нас обрадовал и развеселил наш сын Валентин. Ему было четырнадцать лет, и работал он учеником токаря. Пришёл из цеха, у него блестели радостно глаза, не только его одежда была вся в масле и мазуте, но и лицо было всё в масле. В прошлом завод – колония заключённых уголовников и т. н. политических. Достопримечательностью Кунгура является ледяная пещера со своими ледяными сталактитами и сталагмитами, занавесями и наплывами и, как ни странно, озёрами. Три дня, которые я провёл с семьёй, были коротким сном, и наступило время расставания – это было тяжелейшим испытанием нервов. Пожалуй, не было так тяжело при первом расставании, когда я уходил на фронт. Тогда казалось, война будет недолгой и всё закончится благополучно. Очень тяжёлым расставанием было прощание с дочерью. Ей тогда было восемь лет, её выражение глаз очень долго преследовало меня.

В Бугуруслане мне было присвоено звание майора.

К Сталинграду

В последних числах сентября 1942 года дивизия погрузилась и – эшелон за эшелоном,