Возлюби ближнего своего. Ночь в Лиссабоне - Эрих Мария Ремарк

Он разлил вино по бокалам.

– Это «Невшательское», терпкое и чистое, как вода с горного ледника.

– Но тюрьма… – сказал Керн.

– Тюрьма в Люцерне хорошая. Я ее знаю: это та роскошь, которую я себе позволяю, – выбирать подходящую тюрьму. Я только боюсь, что мне не удастся туда попасть. Что я наткнусь на слишком гуманного судью и он просто прикажет доставить меня на границу. Тогда все начнется сначала. А для нас, так называемых арийцев, это еще тяжелее, чем для евреев. Нас не поддерживают никакие религиозные общины и никакие единоверцы. Но не будем говорить об этих вещах…

Он поднял свой бокал.

– Давайте выпьем за красоту мира… она несокрушима.

Они чокнулись. Бокалы издали чистый звон. Керн выпил прохладное вино. «Виноградный сок», – подумал он. Он сел за стол к Фогту и Рут.

– А я уж думал, что придется пить одному, – сказал Фогт. – А тут подвернулись вы. Какой прекрасный вечер! Как хорош этот ясный осенний свет!

Они долго молча сидели на полуосвещенной террасе. Несколько поздних ночных бабочек тяжело и настойчиво бились о горячее стекло электрической лампочки. Фогт как-то отрешенно и очень спокойно откинулся на спинку стула, и, глядя на его узкое лицо и ясные глаза, они оба вдруг подумали, что перед ними человек минувшего века, который, сохраняя полное самообладание, навсегда прощается со своей жизнью и с миром.

– Веселость, – сказал Фогт задумчиво, словно обращаясь к самому себе, – веселость, эта беззаботная дочь терпимости, утеряна нашим временем. Для нее нужно слишком многое: знание, рассудительность, скромность и спокойный отказ от невозможного. Все это бежало от дикого казарменного идеализма, который ныне нетерпеливо стремится улучшить мир. Те, кто занимается улучшением мира, всегда его ухудшали… а диктаторы никогда не бывают веселыми.

– Те, кому они диктуют, тоже не бывают, – сказал Керн.

Фогт кивнул и медленно отпил глоток светлого вина. Потом он указал на озеро, серебрившееся в сиянии полумесяца и окаймленное горами, словно краями драгоценной чаши.

– Вот им нельзя диктовать, – сказал он. – И бабочкам нельзя, и листве деревьев. И вот этим нельзя. – Он указал на несколько зачитанных книг. – Гёльдерлин и Ницше. Один писал чистейшие гимны во славу жизни… другой грезил о божественных плясках, исполненных дионисийского веселья… и оба кончили безумием… как будто природа где-то провела свои границы.

– Диктаторы никогда не сходят с ума, – сказал Керн.

– Конечно, нет. – Фогт встал и улыбнулся. – Но и разумными тоже не становятся.

– Вы правда завтра пойдете в полицию? – спросил Керн.

– Да, пойду. Прощайте, и спасибо вам за то, что хотели мне помочь. Я еще часик прогуляюсь у озера.

Он медленно шел вдоль по улице. Улица была пуста, и звук его шагов все еще раздавался, когда он уже скрылся из виду.

Керн поглядел на Рут. Она ему улыбнулась.

– Тебе страшно? – спросил он.

Она покачала головой.

– С нами это по-другому, – сказал он. – Мы молоды. Мы пробьемся.

Через два дня появился Биндер из Цюриха; холодный, элегантный и самоуверенный.

– Как дела? – спросил он. – Все получилось как надо?

Керн поведал ему о своем приключении с коммерции советником Оппенгеймом.

Биндер внимательно слушал. Он расхохотался, когда Керн рассказал, как просил Оппенгейма оказать ему протекцию.

– Это было вашей ошибкой, – сказал он. – Этот человек – самая трусливая жаба, какую я только знаю. Но я предприму против него карательную экспедицию.

Он исчез и вернулся вечером с двадцатифранковым билетом в руке.

– Здорово! – сказал Керн.

Биндера передернуло.

– Это было некрасиво, можете мне поверить. Господин Оппенгейм, наш патриот, готовый все понять благодаря своим миллионам. Деньги делают человека чертовски бесхарактерным, верно?

– Безденежье тоже.

– Но реже. Я его основательно застращал бредовыми новостями из Германии. Он дает только от страха. Чтобы откупиться от судьбы. Разве я не пометил в списке?

– Нет. Тут написано: дает, но только под нажимом.

– Это одно и то же. Ну, может быть, мы еще встретим коммерции советника как товарища по несчастью на большой дороге. Это вознаградило бы меня за многое.

Керн рассмеялся.

– Он уж как-нибудь выкарабкается. Но почему вы оказались в Люцерне?

– В Цюрихе стало слишком горячо. Ко мне привязался какой-то сыщик. И потом, – его лицо помрачнело, – я иногда приезжаю сюда забрать письма из Германии.

– От ваших родителей?

– От матери.

Керн промолчал. Он подумал о своей матери. Он писал ей иногда. Но ответа получить не мог, так как постоянно менял адрес.

– Вы любите пирожные? – спросил после паузы Биндер.

– Да, конечно. А у вас есть?

– Да. Погодите минутку.

Он вернулся с пакетом. Это была картонка, в которой, тщательно упакованный в шелковистую бумагу, лежал маленький песочный торт.

– Сегодня получил, – сказал Биндер. – Здешние знакомые забрали его для меня с таможни.

– Но почему вы-то его не попробуете? – сказал Керн. – Ваша мама сама его пекла, это сразу видно.

– Да, она сама его пекла. Потому-то я и не хочу его есть. Я не могу. Ни куска!

– Не понимаю. Господи, если б я получил торт от матери! Я бы ел его целый месяц! Каждый вечер по кусочку.

– Но поймите же! – сказал Биндер сдавленным нервным голосом. – Она прислала его не для меня! Это для моего брата!

Керн удивленно посмотрел на него.

– Но вы же сказали, что ваш брат умер.

– Да, конечно. Но она об этом не знает.

– Не знает?

– Нет. Я не могу ей об этом написать. Просто не могу. Она умрет, если узнает. Он был ее любимчиком. Меня она не слишком жаловала. Да он и был лучше меня. Потому-то он и не выдержал. Я-то пробьюсь! Конечно! Вы же видите! – И он швырнул на пол деньги Оппенгейма.

Керн поднял кредитку и снова положил ее на стол, Биндер сел на стул и закурил сигарету. Потом вытащил из кармана письмо.

– Вот – ее последнее письмо. Оно было вложено в посылку. Прочитайте – и поймете, что от этого можно рехнуться.

Письмо было написано на бледно-голубой бумаге мягким косым почерком, как будто его писала молодая девушка.

«Мой дорогой и любимый Леопольд. Вчера я получила твое письмо и так ему обрадовалась, что мне сначала пришлось сесть, чтобы немного успокоиться. Потом я его вскрыла и стала читать. С сердцем у меня не очень-то хорошо из-за всех волнений, это ты, конечно, себе представляешь. Как я обрадовалась, что ты наконец-то нашел работу! Если даже заработок небольшой, ты не расстраивайся; если будешь стараться, все наладится. Потом, может быть, снова начнешь