Возлюби ближнего своего. Ночь в Лиссабоне - Эрих Мария Ремарк

– Так, – сказал Керн. – У тебя, значит, есть немного денег и ты поможешь мне торговать?! Еще одно слово, и я разрыдаюсь, как старая баба. У тебя с собой много вещей?

– Не очень. Все, что мне не нужно, я оставлю здесь.

– Хорошо. А твои книги? Особенно эта толстая по химии? Оставим ее пока здесь?

– Книги я продала. Последовала твоему совету. Помнишь, в Праге, ты тогда сказал, что нельзя брать с собой ничего из прошлого. Ничего. И что нельзя оглядываться назад, что это только разлагает и лишает сил. Эти книги принесли нам несчастье. Я продала их. К тому же они слишком тяжелые, чтобы таскать их с собой.

Керн улыбнулся.

– Ты права, ты практичная, Рут. Я думаю, сначала мы отправимся в Люцерн. Мне посоветовал это Георг Биндер, специалист по Швейцарии. Там много иностранцев, поэтому мы не слишком будем бросаться в глаза, и полиция там не такая вредная, как в Цюрихе. Когда мы отправимся?

– Послезавтра утром. А до тех пор мы можем оставаться здесь.

– Хорошо. У меня есть хата для ночлега. Я только должен до двенадцати быть в кафе «Грайф».

– Ты не будешь до двенадцати в кафе «Грайф»! Ты останешься здесь, Людвиг! До послезавтрашнего утра мы не выйдем на улицу. Иначе я умру от страха.

Керн уставился на нее.

– А разве можно? Разве тут нет горничной или еще кого-нибудь, кто может нас выдать?

– Горничная получила выходной до понедельника. Она приедет утренним поездом в одиннадцать сорок. Остальные – дневным трехчасовым. До понедельника, до трех часов, у нас есть время.

– Господи всемогущий, – сказал Керн. – И до тех пор вся эта квартира – в нашем распоряжении?

– Да.

– И мы сможем жить в ней так, как будто все это принадлежит нам? И гостиная, и спальни, и столовая, и белоснежная скатерть, и сплошь серебряные вилки и ножи, и ножички для яблок, и кофе, и кофейные чашечки, и радиоприемник?

– Все! А я буду варить и печь и надену для тебя вечернее платье Сильвии Нойман!

– А я сегодня вечером – смокинг господина Ноймана! Даже если он мне непомерно велик! В тюрьме я изучал «Элегантный мир» и знаю, как следует одеваться к ужину!

– Он будет тебе в самый раз!

– Великолепно! Это надо отпраздновать! – Керн даже подскочил от восторга. – Тогда я приму горячую ванну и не пожалею мыла, а? Я так давно не мылся хорошим мылом. В тюрьме выдавали только какую-то мерзость, сваренную на лизоле.

– Конечно! Ты примешь горячую ванну и даже распустишь в воде дезодорант «Фарр» всемирно известной фирмы Керн.

– Вот его я как раз распродал.

– Но у меня еще есть один флакон! Тот, который ты подарил мне в кино, в Праге. В наш первый вечер. Я его сохранила.

– Господи всемогущий, – сказал Керн. – Благословенный Цюрих! Рут, ты положила меня на обе лопатки! Нам начинает везти!

XII

В Люцерне Керн два дня осаждал виллу коммерции советника Арнольда Оппенгейма. Белый дом подобно крепости возвышался на холме над Фирвальдштеттерским озером. В списке адресов, который подарил Керну эксперт по Швейцарии Биндер, фамилия Оппенгейм была снабжена примечанием: немец, еврей, дает, но только под нажимом; националист; о сионизме не упоминать.

На третий день Керна впустили. Оппенгейм принял его в большом саду, полном астр, декоративных подсолнечников и хризантем. Это был жизнерадостный, крепкий мужчина с толстыми короткими пальцами и маленькими густыми усами.

– Вы сейчас из Германии? – спросил он.

– Нет. Я уехал оттуда два года назад.

– И откуда же вы?

– Из Дрездена.

– Ах, Дрезден! – Оппенгейм погладил себя по блестящей лысине и мечтательно вздохнул. – Дрезден великолепный город! Жемчужина! Чего стоит одна терраса Брюля! Это нечто неповторимое, верно?

– Да, – сказал Керн. Ему было жарко, и он с удовольствием бы выпил виноградного сока, который стоял перед Оппенгеймом на каменном столике. Но Оппенгейму не приходило в голову предложить ему стакан. Он задумчиво глядел в ясное небо.

– А Цвингер… этот дворец… эти галереи… вы, конечно, все там знаете наизусть, верно?

– Не то чтобы наизусть. Скорее – поверхностно.

– Но помилуйте, мой юный друг! – Оппенгейм поглядел на него с глубоким укором. – Не знать таких вещей! Ведь это благороднейшее немецкое барокко! Вы хоть слышали что-нибудь о Даниэле Пеппельмане?

– Конечно, разумеется! – Керн понятия не имел об этом архитекторе, но ему хотелось ублажить Оппенгейма.

– Вот видите! – Оппенгейм откинулся на спинку садового кресла. – Да, вот что значит наша Германия! Никто в мире не может с ней тягаться!

– Конечно, не может. И это очень хорошо.

– Хорошо? Что вы имеете в виду?

– Очень просто. Это хорошо для евреев. Иначе мы бы пропали.

– Ах вот вы о чем! Вы имеете в виду политику! Послушайте… «пропали»… «пропали»… все это словеса! Поверьте мне, в наши дни люди многое преувеличивают. Мне известно из достоверных источников: все совсем не так плохо.

– Правда?

– Разумеется. – Оппенгейм наклонился к нему и доверительно понизил голос: – Говоря между нами, евреи сами во многом виноваты. Во многом, говорю я вам, и я знаю, что говорю. Они многое сделали без крайней необходимости, уж в этом-то я кое-что понимаю!

«Интересно, сколько он мне даст, – думал Керн. – И хватит ли этого, чтобы нам добраться до Берна?»

– Возьмите хотя бы проблему восточных евреев, галицийских и польских эмигрантов, – разглагольствовал Оппенгейм, прихлебывая виноградный сок. – Неужели всех их надо было пускать в Германию? Что им здесь делать, этим людям? Я, так же как и правительство, против того, чтобы позволить им въезд. Евреи есть евреи, это известно испокон веков. Но скажите мне, что общего между грязным уличным торговцем с пейсами в засаленном сюртуке и старинной еврейской буржуазной семьей, укоренившейся здесь несколько столетий тому назад?

– Одни переселились раньше, другие позже, – не подумав, сказал Керн и только потом испугался. Он ни в коем случае не хотел раздражать Оппенгейма.

Но тот ничего не заметил: слишком уж он был занят своей проблемой.

– Одни – ассимилированные, достойные, ценные, национально первоклассные граждане, а другие – чуждые пришельцы! Вот в чем дело, дорогой мой! Что у нас общего с этими людьми? Ровно ничего, совершенно ничего! Надо было оставить их в Польше!

– Но ведь их не хотели там оставлять!

Оппенгейм сделал широкий пренебрежительный жест и сердито поглядел на Керна.

– Но Германия здесь ни при чем! Это совершенно другое дело! Надо быть объективным. Я терпеть не могу огульных обвинений. Можно обвинять Германию в чем угодно, но люди там кое-чего стоят! И кое-чего достигли! С этим-то вы, надеюсь, согласны!

– Конечно.

«Двадцать марок, – думал