Возлюби ближнего своего. Ночь в Лиссабоне - Эрих Мария Ремарк

Никто не ответил.

– Вот, значит, какова благодарность за доброту и поддержку! – возмущенно продолжал Оппенгейм. – Денежки тут же транжирим в дансингах!

– Немного забыться иногда бывает нужнее, чем поужинать, господин коммерции советник! – спокойно возразил Биндер.

– Отговорки! Таким молодым людям нечего делать в ресторанах!

– На большой дороге им тоже нечего делать, – ответил Биндер.

– Разреши тебе представить, – сказал Керн, обращаясь к Рут. – Этот господин, которого мы так рассердили, – коммерции советник Оппенгейм. Он купил у меня кусок мыла. Я заработал на этом сорок сантимов.

Оппенгейм ошалело воззрился на него. Потом он пробормотал что-то похожее на «Какая наглость!» и с достоинством удалился.

– Что это с ним? – спросила Рут.

– Самая обычная на свете вещь, – ответил Биндер голосом, полным сарказма. – Сознательная благотворительность. Тверже стали.

Рут поднялась.

– Он, наверное, вызовет полицию! Нам нужно уходить!

– Для этого он слишком труслив. Это доставит ему неприятности.

– Давайте лучше уйдем!

– Уйдем.

Биндер уплатил, и они встали и пошли в свой пансион. Недалеко от вокзала им навстречу попались двое мужчин.

– Осторожно! – прошептал Биндер. – Сыщик! Держитесь непринужденно.

Керн тихо засвистел, взял Рут под руку и пошел медленнее. Он чувствовал, что Рут заторопилась. Он прижал ее локоть, рассмеялся и медленно, развязной походкой побрел дальше.

Мужчины прошли мимо. Один из них был в котелке и равнодушно курил сигарету. Другой был Фогт. Он узнал их и подал им почти незаметный знак взглядом, выражавшим сожаление.

Через некоторое время Керн оглянулся. Оба мужчины пропали из виду.

– Базельское направление, поезд отходит в двенадцать пятнадцать, идет до границы, – пояснил Биндер тоном эксперта.

Керн кивнул.

– Ему попался слишком гуманный судья.

Они пошли дальше. Рут замерзла, ее знобило.

– Здесь вдруг стало как-то жутко, – сказала она.

– Франция, – ответил Биндер. – Париж. Большой город – это самое лучшее.

– Почему же вы не едете туда?

– Я не знаю ни слова по-французски. И потом, я – специалист по Швейцарии. А кроме того… – он не докончил фразы.

Они молча пошли дальше. С озера дул холодный ветер. Небо над ними было огромным, серым, как сталь, и чужим.

Перед Штайнером сидел бывший адвокат доктор Гольдбах Второй из Судебной палаты в Берлине. Это был новый телепатический медиум. Штайнер нашел его в кафе «Шперлер».

Гольдбаху было лет пятьдесят. Его выслали из Германии как еврея. Он торговал галстуками и подпольными юридическими советами. Этим он зарабатывал ровно столько, чтобы не умереть с голоду. У него была красивая тридцатилетняя жена, которую он любил. Она жила пока что на то, что выручала от продажи своих драгоценностей; но он знал, что, вероятно, не удержит ее. Штайнер выслушал его исповедь и пристроил его на место – подрабатывать во время вечерних представлений. Поэтому днем Гольдбах мог заниматься своими прочими делами.

Через некоторое время выяснилось, что Гольдбах не годится в качестве медиума. Он все путал и проваливал сеансы. По ночам он в отчаянии умолял Штайнера не выгонять его на улицу.

– Гольдбах, – говорил Штайнер, – сегодня было особенно скверно. Так дальше не пойдет! Вы же вынуждаете меня на самом деле заниматься ясновидением!

Гольдбах глядел на него печальными глазами умирающей овчарки.

– Это же так просто, – продолжал Штайнер. – Число ваших шагов до первой опоры тента означает, в каком ряду искать. Закрываете правый глаз – дама, левый – господин. Число пальцев, которые вы незаметно показываете мне, – номер стула слева. Выставляете вперед правую ногу – я ищу спрятанный предмет выше пояса, выставляете левую – я ищу ниже. Чем дальше выставили, тем выше или ниже. Мы уж и так из-за вас изменили систему, слишком вы дергаетесь.

Адвокат нервно перебирал пальцами у ворота.

– Господин Штайнер, – сказал он виновато, – я вызубрил это наизусть, репетирую каждый день, Бог мне свидетель… но эта чертовщина не дается…

– Помилуйте, Гольдбах! – терпеливо втолковывал Штайнер. – В вашей практике вам приходилось удерживать в памяти куда больше!

Гольдбах заломил руки.

– Я знаю наизусть весь гражданский кодекс, я помню сотни поправок, прецедентов, поверьте, господин Штайнер, моя память наводила страх на присяжных и судей… но эта чертовщина никак не дается…

Штайнер покачал головой.

– Это может запомнить и ребенок. Восемь различных знаков, всего-то! Плюс четыре – для особых, редких случаев.

– Да ведь я их знаю, я же репетирую каждый день. Просто я волнуюсь…

Гольдбах, маленький и согбенный, сидел на своем ящике и беспомощно смотрел в пространство.

Штайнер рассмеялся.

– Но вы же никогда не волновались в зале суда! Вы выигрывали крупные процессы, совершенно и хладнокровно владея тяжелейшим материалом!

– Да, да, это было легко. Но здесь! Пока сеанс не начнется, я точно помню каждую деталь, но стоит мне войти в павильон, как я начинаю волноваться и все путать…

– Господи, да почему вы так волнуетесь?

Гольдбах немного помолчал.

– Не знаю, – тихо сказал он. – Наверное, тут очень многое сходится.

Он поднялся.

– Вы порепетируете завтра еще раз со мной, господин Штайнер?

– Конечно. Но завтра у вас должно получиться. Иначе Поцлох не даст нам жизни.

Гольдбах выудил из кармана своего пиджака завернутый в шелковую бумагу галстук. Он протянул его Штайнеру.

– Я тут принес вам маленький сувенир. Вы столько со мной возитесь…

Штайнер отмахнулся.

– Исключено! У нас это не принято.

– Он мне ничего не стоил.

Штайнер похлопал Гольдбаха по плечу.

– Попытка подкупа со стороны юриста. Какой за это положен максимальный срок?

Гольдбах слабо улыбнулся.

– О максимальном сроке спрашивайте прокурора. Хорошего адвоката спрашивают только о минимальном. Впрочем, мера наказания будет та же; только в подобном случае исключаются смягчающие обстоятельства. Последним крупным процессом такого рода была афера Хауэра и сообщников.

Он немного оживился.

– Защиту вел тогда Фрейганг. Способный человек, но слишком любит парадоксы. Парадокс как частность – неоценим, потому что ставит оппонента в тупик; но не как основание для защиты. На этом Фрейганг проиграл: он пытался на суде сослаться на смягчающие обстоятельства… – Гольдбах нервно засмеялся, – на незнание законов.

– Неплохо, – сказал Штайнер.

– Для анекдота, но не для процесса.

Гольдбах стоял, слегка склонив голову, взгляд его стал вдруг острым, глаза прищурились… Жалкий эмигрант и торговец галстуками внезапно исчез, а вместо него снова возник доктор Гольдбах Второй из Судебной палаты, внушающий ужас тигр в джунглях юриспруденции.

Быстро, уверенно, выпрямившись, как когда-то, шагал Гольдбах по главной аллее Пратера. Он не замечал тяжелой тоски ясной осенней ночи, он снова стоял в переполненном зале суда, перед ним лежали его заметки, он был на месте адвоката Фрейганга, он видел, как сел прокурор, закончив обвинительную речь, он поправил свою мантию, легко облокотился костяшками пальцев о