Путь через ночь - Фёдор Ермолаевич Чирва

— В плену я научился толковать по-немецки, плоховато, правда. Смотрю на солдата и говорю ему: «За что же ты меня убивать хочешь?» А он зыркает очками, как сыч, разглядывает меня. Спрашивает: «Дети есть?» — «Нет, — говорю. — Был сын, бомба убила. И жену. И мать. Всех сразу». — «Командир?» — «Ефрейтор — говорю. — В пехоте служил». Помолчал немец, а глаз не спускает. Солнышко, помню, как в праздник. Птицы поют. Лесок рядом, травка… Да-а. Подошел я к яме, вижу оба мои друга лежат, лицами вниз. У Васи на гимнастерке пятно кровавое, видать, в спину били, сквозным. Такое зло меня взяло, до исступления. «Давай, — говорю, — собака, стреляй, все равно по мне плакать некому. Будешь подыхать — вспомнишь, как храбрился над безоружным. Бей!» А он, Татьяна Ефимовна, молчит. Потом по-русски мне: «Работа… работа!» — и на лопату показывает, мол засыпай могилу. Ничего не пойму. Он снова: «Работа, русс, работа!» Неужели, думаю, самому заваливать неохота? А куда же он меня намерен деть?.. Очухался он, видать, и по-немецки: мол, засыпай скорее, да беги, пока господин обер-лейтенант не вернулся. Господи, боже мой! — схватил я лопату и изо всех сил стал землю сгребать. Немец как шарахнет очередь из автомата, в сторону, будто меня убил. И посмеивается, с опаской в сторону села поглядывает. Ему из кустов все видно, а из села не разберешь. Зарыл я, Татьяна Ефимовна, больше половины могилы, он шепчет: беги! И побег я, без огляда. Откуда сила только бралась, километров десять без передышки мчал… Неделю так, все на восток, к своим, домой. Много прошел. Если бы по прямой линии, так уже и до фронта добрался бы. Приходилось петлять, села обходить.

— И выбрались, Николай Михайлович?

Он вздохнул, посмотрел на Надю, горько усмехнулся:

— Выбрался из одного пекла. Да попал в другое. Нарвался на патруль. Думал, крестьяне, а оно полицаи. Схватили, допрос устроили. Сразу видят — не местный житель. Э-эх! — махнул рукой. — Правду говорят: кому повеситься, тот не утонет. Признали меня за беглого — у немцев много работало русских. Один говорит: пристрелить его надо. Двое других — против. Сдали меня в комендатуру… Чаек поставлю, Татьяна Ефимовна? А вы не вставайте. Страсть испугался, когда вы грохнулись на пол. Еле поднял на постель… Поставлю, пожалуй, Надя тоже попьет.

Поднялся, прошел к плите, поворошил угли. Налил в чайник воды. Положил дров в плиту, долго сидел перед нею — раздувал огонь. Встал, подумал, вернулся к Татьяне.

— Вот и судьба, будь ей неладно. Снова попал я в лагерь и досидел до самого прихода наших. Кое-как дотянул: исхудал, желудком измучился, бородищей зарос, не хуже старца. В мертвецкой работал, покойных таскал на сжигание. Но дотянул, дождался! Освободили нас за месяц до дня Победы. Не верил, хоть что делай! Вымыли нас, бельишко дали, накормили и, вроде бы, домой, прямой дорогой.

— Сколько мучений-то! — вздохнула Татьяна. — Как же, Николай Михайлович, после всего перенесенного в религию ушли? Вы же такое повидали.

— Повидал, Татьяна Ефимовна, не гневлю бога ложью. Можно сказать, заживо на том свете побывал. В геенне огненной… Вот вы с вопросом поспешили, о религии заметили. Расскажу, конечно. Только чуток позже. Я сегодня ровно на духу, ничего не таю, во всем открыт перед вами. Судите, как справедливость подскажет.

Доставили нас через границу. Но не сразу домой, а… — замялся, подыскивая подходящее выражение, — проверку сделали. Кто, откуда, как попал в плен, сколько пробыл. Это понятно, были единицы, которые добровольно ушли к немцам. Надо проверить. Дошла очередь до меня. «Дугин»? — «Я», — отвечаю. Такой-то части, полка, дивизии. Прочие вопросы задают. Отвечаю как было: домой же возвратился, на землю родную. И тут один говорит: «Что же ты не застрелился? Струсил, к фашистам захотел?»

Это Дугин сказал уже не тем ровным, почти безразличным голосом, как говорил обо всем, что было до возвращения на родину, — словно о чужой жизни. Как говорил о смерти своей, когда его вели на расстрел. Он сказал о себе: неожиданно взволнованно, с тоской и глухой болью, как говорят о потере самого близкого человека, когда слезы уже выплаканы, но прикосновение к ране вызывает невыразимое мучение.

— Нет, говорю, не сам я пошел, случайно попал. И рассказал подробно, как вам сейчас. Ничего не утаил. Выслушали. Спрашивают: «Как же это тебя немецкий солдат добром отпустил?» А так, говорю, видно, душу имел человеческую. Немцы тоже люди, не все Гитлером довольны, — так, мол, думаю. Как я мог все это объяснить?.. Не поверили. «Врешь ты все от начала до конца. Тысячи людей ни за что расстреляны, а тебя помиловали!..» А как проверишь, правду я говорю или нет? Васю Клименко и второго моего друга по несчастью — убили. Немца того тоже не найдешь. Вот я и пострадал. Крутили, крутили меня, да… в Сибирь, за колючую проволоку. За что? — почти выкрикнул он. — За что, скажите?.. Что в яме той рядом с Васей не сгнил, дохлой кониной питался в лагере немецком, лишь бы выжить? Не был я врагом!

И опустил голову, закрыл ладонью глаза, видно, вспоминая, как все это было. Потом убрал руку, но головы не поднял. Заговорил в раздумье:

— Какого-то другого Дугина упоминали в разговоре. Власовца, будто… Так-то вот и получилась у меня очная ставка с жизнью. Голова пухла от дум: как же ты, жизнь, за чужого приняла? Неужели с кем другим спутала? Дугин я, тот же самый, что и до войны был, посмотри хорошенько. Неровен час, снова какая заваруха случится, кто-то решит напасть, ты ведь, жизнь, опять мне винтовку в руки дашь, на передовую пошлешь. Так за что же сейчас так измываешься?

Нет, не отчаялся я и тогда, не сдался. Разберутся, думаю, установят личность. Хотя и было отчего отчаяться. Амнистию объявили, воров, убийц повыпустили, а нас как забыли! Нет нас, вроде, Дугиных на свете… И все же верил: вспомнят! Не один я такой. Русский человек все перетерпеть может, что ни придумай. Это особый человек, Татьяна Ефимовна. Из корня вырубленный, смолистый… Извините, взгляну чаек, плита как разошлась!

Огонь открытой дверки осветил его большое лицо, широкие плечи, и рыжие волосы на голове стали ярче, словно подернулись искрами. Чайник закипал, Дугин поднял его, набросил на пылающую пасть плиты два кружка, поставил чайник. Знающе подошел к шкафчику, прикрепленному на стене, взял баночку с чаем, бросил в чайник заварку. Постоял, взглянул на Надю. Улыбнулся чему-то.

— Что такое человек? — возвращаясь к Татьяне, спросил он. — По религии — божья