Путь через ночь - Фёдор Ермолаевич Чирва

— Сегодня еще не ходили, — проговорила Дарья Ивановна, сумев проскользнуть в просвет Фисиного повествования о Лене. — Тебя ожидали. Чего мы одни явимся?

— Вместе пойдем! — поддержала Фиса.

Лена встретила мать с болезненной радостью. Ткнулась лицом в грудь и ни за что не хотела отрываться. Пожаловалась, что с гипсом ей больно, спит только на спине, гулять не разрешают даже по комнате. А остальные девочки выходят на крыльцо, когда хорошая погода. Пусть мама попросит тетю Елизавету Прокофьевну, чтобы разрешила вставать.

— Попрошу, — пообещала Татьяна, с волнением слушая Лену. Кажется, у нее и голос стал другой, тоже по-больничному тихий, глуховатый. — Скоро ты совсем поправишься.

— Через полгода, — ответила Лена.

— Может, и раньше.

— Не-ет, — протянула сна, прищелкнув языком. — Я знаю.

— Какие здесь хорошие игрушки, — Татьяна взяла с постели плюшевого зайчонка.

— Это насовсем мой! — похвалилась Лена.

— Откуда он у тебя?

— Дядя Вася привез!

Татьяна оглянулась: не слышала ли Дарья Ивановна.

В комнате, кроме больных девочек, подружек Лены по палате, никого не было. Старухи остались в коридоре, чтобы не мешать встрече Татьяны с дочерью.

— Когда он приезжал?

— Вчера. Мокрый весь, грязный-прегрязный!

— Ты говорила о нем тетке Дарье? — и поймав ответное: нет, — поспешно добавила: — Не говори, Лена. Дядя Вася уехал далеко, никогда больше не вернется.

— Куда далеко?

— Даже не знаю. Очень далеко. — Она заметила в глазах Лены откровенное огорчение. И попыталась успокоить: — Не нужен он нам, пусть едет. Правда?

— А мне нужен, — ответила Лена, отворачиваясь от матери.

Вошла врач. За нею как-то боком протиснулась в дверь Дарья Ивановна и вкатилась Фиса. Разговор пошел о зиме, о снеге, но Лена так и осталась хмурой, словно она достаточно наговорилась с матерью, устала и хотела отдохнуть.

— Серьезная у вас девочка, — сказала врач Елизавета Прокофьевна, когда Татьяна вышла из палаты. — Я удивилась, как она вчера бросилась на шею тому мужчине, который приезжал с вами первый раз. Он такой грязный пришел, знаете, ужас! А она — на шею! Оказывается, авария случилась. Он шофер?

— Водитель, — ответила не без ехидства Дарья Ивановна, оказавшись свидетелем случайно раскрытого секрета.

— У них машина перевернулась, — любезно пояснила Елизавета Прокофьевна, раздражая Татьяну разговором о Василии.

Она еще раз зашла к Лене, на несколько минут, попрощаться. Пообещала приехать в следующее воскресенье. Спросила, что ей привезти, и удивилась просьбе: старую куклу с отбитыми пальцами и совсем отклеившимися волосами.

Снова все втроем зашли к Фисе. Дарья Ивановна спросила, нет ли от сына писем. Татьяна рассказала, что соседка Полина сошла с ума. На это Дарья Ивановна ответила, мол, так ей и надо. Одной шмакодявкой меньше.

— Когда вернетесь, тетка Дарья? — спросила Татьяна.

— Мне и здесь неплохо, — ответила она. — Ничего с домом не стряслось? Протапливай кажен день.

— Топлю.

— Водитель-то ходит?

— Нет, — с обидой в голосе сказала Татьяна.

— Шофер-то тот? — немедля встрепенулась Фиса. Видать, она была достаточно посвящена Дарьей Ивановной в семейные дела. — Не ходит, значит?

— А что ему-ходить! — грубовато ответила Татьяна. — У него свой дом есть.

— Чужая баба вкуснее кажется, — хихикнула Фиса.

— Все на один лад, — примирительно заключила Дарья Ивановна. — По одной мерке кроены.

Видно, не раз придется мне услышать такое, подумала Татьяна. Что же, пусть говорят. Не всякое пятно враз отстирывается.

4

— Письмо тебе, Высотина!

Дежурный в проходной комбината знал по фамилии почти всех ткачих. Он работал уже несколько лет.

Татьяна взяла письмо, недоуменно посмотрела на незнакомый почерк. Тут же нетерпеливо разорвала конверт.

«Уважаемая тов. Высотина!

Я обещал сообщить вам, как только выяснятся обстоятельства по пересмотру дела вашего мужа. Новое судебное рассмотрение, составом выездной сессии областного суда, назначено на 3 декабря. В связи с тем, что по делу в качестве обвиняемых привлекаются дополнительные лица, рассмотрение дела состоится в селе Каменка».

Письмо было от следователя.

За подписью стоял постскриптум:

«Мой телефон 42-58. Звонить лучше всего в начале рабочего дня».

Татьяна молча спрятала конверт в карман и вышла, даже забыв поблагодарить дежурного.

То, что пересмотр дела уже назначен и состоится скоро, всего через неделю, это непонятно радовало. Татьяна достаточно подготовила себя к тому, что все окончится хорошо. Однако было совсем не ясно, почему дело намечено рассматривать в Каменке? И кто эти «дополнительные» лица? Завхоз Кузьма Миронович? Он — одно лицо. А в письме сказано: в качестве обвиняемых привлекаются дополнительные лица. И не совсем обдумав это, вспомнила другое, которое стало более главным: дело будет разбираться в Каменке, в ее селе. Как же она туда поедет? Не то, что дорога дальняя, вдруг Гришу не оправдают? Как она перенесет это на виду у всего села?

— Будешь ходить сонной, сроду ничему не научится, — впервые сделала замечание своей ученице Надежда Прахова.

— Я письмо получила, — сказала Татьяна.

— Назаводила ухажеров, работать некогда… Вставай к машине, не то мне такая помощница не нужна.

Татьяна промолчала. Ссориться с Надеждой она не могла, это окончилось бы новым изгнанием, и трудно сказать, кто бы еще согласился взять ее в ученицы. Татьяна полагала, что Клавдия настроила ткачих и ждет случая, чтобы публично выступить в защиту Надежды, либо кого другого. Понятно, против Татьяны.

После работы она позвонила по телефону следователю. Но, видно, в прокуратуре никого не оказалось, на звонок не ответили. Она выкроила несколько минут следующим утром. Следователь, как ей сказали, куда-то вышел. Раньше она определенно рассказала бы о предстоящем суде Варваре Петровне, посоветовалась с ней. Но теперь не осмелилась, хотя Варвара Петровна, вроде, относилась к Татьяне как и прежде. После разговора о Василии она как бы забыла обо всей этой истории.

Советчиком оказался Дугин. После того как он увел Надю, Дугин на некоторое время запропал. И появился как раз в нужную минуту. Рассказывая о первом суде, о переезде в город, она доверительно, как близкому, выложила все, включая и дружбу с Василием и разрыв с ним, пока дошла до предстоящего суда, на котором будет пересматриваться дело мужа. Она говорила ему так же чистосердечно, как в свое время поведал ей Дугин грустный рассказ о своей жизни. Слушал он не перебивая, боясь потревожить течение слов неуместным вопросом или сочувствием, глядя на Татьяну тем плохо уловимым страдальческим и вместе с тем как бы радостным взглядом, как во время встречи у магазина.

Выслушав, он кивнул головой, вроде, подтверждая: так я и знал. Но сказал другое, совсем малоуместное для данного случая:

— На все бог, Татьяна Ефимовна.