Путь через ночь - Фёдор Ермолаевич Чирва

В обеденный перерыв Настя Свистелкина отозвала Татьяну в сторону. Ее лицо, с двумя сдобными булочками вместо щек, с трудом держало напускную озабоченность.

— Можешь мне сказать правду? — спросила Настя, неуклюже поправляя коротко постриженные волосы, У нее были хорошие косы, недели две назад Настя остригла их: мода!

— Я ни от кого ничего не скрываю, — ответила Татьяна.

— Ну, положим… — хотела возразить Настя, очевидно, колкое, но сдержалась: — Это твое личное дело. Я потому, поскольку мы работаем вместе. — Она явно не знала, как подойти к разговору: спросить прямо или не решалась, или считала не совсем удобным. — Ты одна сейчас живешь?

— Одна.

— Не… скучно?

— С чего бы?

— Да так, — замялась Настя. — Все одна и одна.

— Скоро тетка приедет.

— Когда?

— Через неделю. А что?

Настя неопределенно пожала плечами.

— Какую тебе правду? — настойчиво спросила Татьяна, догадываясь, что могло интересовать Настю — О Василии? Или о муже? Спрашивай, раз захотела узнать.

— О Василии, — кивнула Настя. Ее озабоченность немедленно сменилась любопытством, хотя Настя и старалась выглядеть не особо заинтересованной.

— Жив он и здоров, — спокойно ответила Татьяна, чувствуя свое превосходство над Настей. И подумала: сама она захотела узнать или Клавдия подослала. — Что тебе еще? Если все, пойду в буфет.

— Нет… обожди. Скажи, ходит он к тебе? Это, конечно…

— Понимаю, мое личное дело, — договорила Татьяна. — Не ходит. Устраивает тебя?

— Что же он, — горячо заговорила Настя, — отирается у твоего дома? — Из нее вряд ли мог выйти опытный конспиратор.

— Столбы по улице считает! — сердясь, ответила Татьяна. — Если подрядились караулить, смотрите за ним хорошенько.

— То-то из-за столбов он позабыл о Клавдии!

— Почем я знаю.

— Ты все знаешь! — не сдержалась Настя. — Такие как ты…

— Ну, договаривай! Что, такие как мы? Отбиваем? На веревке уводим? Привораживаем? — Татьяна понимала, что последнее слово в разговоре за ней. Она сама порвала с Василием и если бы захотела, то силой никто не смог бы его отобрать. Тем более, при содействии таких посредников. — Вот, что, Настя. Скажи Клавдии: я с ним не встречаюсь… Это честно. С того дня, как узнала обо всем от Варвары Петровны. Понятно?.. И не лезь не в свои дела.

— Ты считаешь, это нас не касается? Я с Клавой еще в ФЗО вместе училась! Девчонками были, можно сказать, — Настя как-то сразу утеряла солидность, стала такой, какой бывала всегда, даже хуже — просящей. — Напрасно так думаешь!..

Татьяна отвернулась и молча пошла в буфет. Ожидая, пока буфетчица ставила на стойку обед, она смотрела, как дрожит ее рука. Снова вернулось спасительное безразличие ко всему на свете: к Насте и существованию Клавдии, к румяным сосискам в золотистой оправе из тушеной капусты, к приглушенному говору ткачих, ко всему, что было и что будет. Только рука все еще продолжала передавать сигналы тревоги. Этот нервный тик продолжался до тех пор, пока она не задумалась о том, что после работы ее опять ждет одиночество. Зайдет Дугин, но он не принесет радости. Их случайно возникшие обязательства друг перед другом оказались исчерпанными, они оба понимали это. Теперь и с приходом Дугина одиночество не будет покидать ее. Оно лишь отойдет в сторону, присядет на диван, либо постоит в углу — даже не выйдет из дому! — и снова станет коротать вместе долгие вечерние часы, будить утром, провожать на работу. Тишина в доме, которой Татьяна так радовалась первое время, теперь пугала ее.

Ее несказанно удивил и обрадовал свет в окне, когда Татьяна возвращалась с работы. Неужели дома Дарья Ивановна? Конечно! — она уже делала уборку, выметая, выгоняя все, что было связано с одиночеством. На углу кухонного стола Татьяна увидела перчатки Василия. Они лежали подчеркнуто открыто — темным пятном на светлой клеенке, словно экспонат на стенде музея: вещественное доказательство неопытности преступника. Следовало убрать их или сказать, что это перчатки Дугина. Но Татьяна не сделала ни того, ни другого. Она считала все это достаточно прошлым, чтобы придавать значение.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

Глава первая

1

Она пришла первый раз в этот дом и постучала громче, чем следовало. Калитку открыла незнакомая женщина.

— Проходите, Татьяна Ефимовна! — женщина улыбалась ей, как старой приятельнице.

— Я к Николаю Михайловичу, — сказала Татьяна.

— Он скоро будет дома. Проходите.

Нет, Татьяна определенно не знала эту женщину. Но, кажется, где-то видела, мало ли встречается людей.

Маленький дворик полукольцом охватывали навесы и сарайчики, почти вплотную примыкая справа к веранде дома. Эти навесы и сарайчики, летняя кухня, были сделаны слишком заботливо, словно для показа. Чистота и опрятность жили здесь, видать, постоянно.

Женщина пропустила Татьяну впереди себя, услужливо открывая двери на веранду и в комнату.

— Маня! Дай тряпицу ноги вытереть, — негромко крикнула она кому-то, — Татьяна Ефимовна пришла.

Слева из-за русской печи вышла девушка, разбросила у порога мокрую тряпку, поклонилась, сказала:

— Здравствуйте! Мир вам и любовь.

Татьяну удивило необычное приветствие, но сказано оно было не заученно, а очень душевно.

Девушка снова ушла за печь. Женщина взяла у Татьяны пальто и платок, повесила у двери под занавеску. Пригласила пройти в горницу. Полы еще блестели после мытья, Татьяна сняла туфли. Женщина это отметила одобрительно.

— Надюша! — позвала она. — К нам тетя Таня пришла!

Похоже было, что ее все здесь ждали, специально вымыли полы, прибрались к приходу Татьяны.

Надя сидела за столом над книжкой. Только на минуту подняла голову и снова стала рассматривать рисунки. Она совсем не походила на ту девочку-зверька в доме Полины, что сидела постоянно в углу за плитой, настороженно наблюдая за людьми, или на стуле, пряча под себя ноги калачиком. На ней было чистое платье, волосы заплетены в косички.

— Галгафа! — сказала Надя, показывая на картинку.

— Голгофа, — поправила ее женщина. — Господа нашего Иисуса Христа, как говорит святое учение, изуверы распяли на том месте, Наденька.

— Тут?

— Да.

Татьяна прошла к столу, взглянула. На рисунке был изображен голый холм, меж камней поросший редкой мелкой травой. Крест на холме. Выше — голубое небо, ровное по цвету, словно затянутое однотонным полотном. Слева — кусочек не то моря, не то залива.

— На этом кресте они его казнили? — спросила Надя.

— На этом самом. Видишь, гвозди, вот? — показала женщина. — За руки и за ноги прибили.

— Как же он убежал?

— Воскрес.

На следующей картинке по знойной улице двигалась толпа мужчин и женщин в длинных восточных одеждах. Вид у них был крайне сердитый. Передние держали в руках камни и палки.