Путь через ночь - Фёдор Ермолаевич Чирва

ему. Конечно, если он действительно желает ее сохранить. Как жену. Как мать своего ребенка. Следует изолировать больную от людей, с которыми она общалась ранее, убрать ее из привычной обстановки.

— Вряд ли это возможно! — не удержалась Татьяна.

— А почему — нет?

— Да… дом же свой…

— Вот и надо все это нарушить!

Этого Татьяна не могла понять, хотя, в конце концов, кое в чем и согласилась с доводами врача. Трудно сказать, как ко всему отнесется Дугин. Да и сама Полина.

— Ее я подготовлю, — убежденно проговорил врач. — Так сказать, беру все на себя. Безусловно, постараюсь убедить и Дугина. Но предварительно с ним надо поговорить кому-то другому. Пусть он придет после этого ко мне. Я тоже дам ему совет. У этого Дугина грустные глаза. Вы не замечали?

— У него была тяжелая жизнь, — ответила Татьяна.

— Что вы имеете в виду: тяжелая?

— Много неприятностей в прошлом.

— Неприятности есть у каждого из нас.

Ей пришлось ответить, что это так.

План врача оказался в принципе прост. Как в свое время она помогала Дугину, взволнованная его откровенностью, так и сейчас Татьяна чувствовала, что ей надо помочь врачу.

3

Она проснулась от непонятной боли и не сразу разобрала, что же это такое. Опять сердце или нога продолжает ныть — настойчиво и тягуче, как ветер за окном; в темноте вчера Татьяна оступилась, упала. Она попробовала вытянуть ногу, пошевелить ею под одеялом и успокоилась: боль почти не чувствовалась.

В слабый шум ветра за окном вплетались ровные, успокаивающие звуки падающих с крыши капель. Оттепель наступила дня два назад, а по ночам все еще основательно подмораживало; теперь, видать, погода явно изменилась. Но ненадолго. К новому году снова выпадет снег, нагрянут морозы.

Отчего же боль, подумала Татьяна. Или приснилось что плохое. Но она не помнила сна. Ветер утихал. Стук капели стал более отчетлив. Капли срывались с крыши и глухо шлепались в лужицы. Одна… две… три, четыре… пять… шесть, семь, восемь… девять… Какой этот доктор интересный: умный, видать!..

Но Дугин! — никогда Татьяна не ожидала увидеть его таким. Она зашла к нему в тот же вечер, возвращаясь от Полины. И обрадовалась: он был дома один. Понятно, она поторопилась сказать ему все сразу, ошеломила его столь неожиданным разговором: надо уехать, надо порвать с «братьями» и «сестрами», забыть прошлое, начать жизнь по-иному. Разве он не видит, что баптисты довели Полину до сумасшествия, разбили его семью, калечат Надю. На кого она похожа — эта маленькая девочка, забившая голову страданиями Христа, верой в несуществующий рай и ад, разной чепухой. Привычка, только она держит людей, не дает им раскрыть глаза и увидеть окружающий мир. Татьяна била карты Дугина его же козырями. Верил Дугин в бога, когда жил со своей первой семьей, пошел на войну, томился в плену у врага? Даже когда попал в лагерь, и душа обливалась кровью от несправедливости? Да нет же! В жизнь верил, в солнце, в свет дня. Нужда, боль, отчаяние загнали его к баптистам, подружили с богом. Что же будет дальше? Скоро Полину выпишут из больницы. Она вернется домой. Снова начнет молиться, терзать себя, гнать Дугина, Надю и, в конце концов, окончит жизнь в доме умалишенных.

— Думаете, они оставят вам дочь, Николай Михайлович? Нет! Они сделают из нее такую же святошу, как Маня. И если вы станете возражать, отбирать ее, они отнимут силой! Они на все способны, ваши «братья». Живого человека, Надю вашу, отпевали словно покойника. И умерла бы она, убили бы они ее своими молитвами… Да что они! — вы, родной отец, самый близкий, помогали убивать ее! А теперь конфеты носите, смотрите с жалостью. Не прячьтесь за бога! Все равно когда-то придется посмотреть жизни в глаза, может, перед смертью вспомнить, для чего столько лет дурака валяли, отгораживались от мира молитвами. И горько пожалеете, Николай Михайлович! Плакать будете, проклинать день, когда вас «братья» затянули к себе.

Он вскочил слишком поспешно, словно услышал сирену пожарной машины. Прыжком бросился к Татьяне, с силой ухватил ее за плечи, готовый ударить или убить. Волосы Дугина были всклокочены, а в глазах сверкала неподдельная злоба. И выкрикнул:

— Перестаньте мучить!

Татьяна испугалась его горящих глаз, сильных рук, от которых на теле определенно останутся следы и, повинуясь чувству самосохранения, толкнула его, что было духу. Но Дугин крепко держал ее. Он не опустил рук, когда она со страху ударила его в грудь и уже готова была закричать, хотя и понимала, что криком вряд ли чего могла добиться. И хорошо, что не закричала: Дугин странно обмяк, опустил руки, стал на колени. Татьяна отступила на шаг и ужаснулась: он плакал! Слезы скатывались крупными каплями, падая на колени, на его крепко сжатые жилистые руки. Он показался Татьяне в этот момент каким-то бессмысленно старым, изношенным.

— Встаньте, Николай Михайлович! — она растерянно подхватила его под руки, попыталась поднять. — Нельзя так!

Он поднялся обессиленный, совсем по-стариковски, упираясь в пол ладонями. Татьяна помогла Дугину дойти до стула, сесть. Что же она сказала такого? Чем обидела, заставила заплакать? Она готова была сама разреветься, чтобы только умалить его боль или обиду.

— Правду ведь я вам говорю, — сказала Татьяна, считая, что она обязана чем-то успокоить Дугина. — Чистую правду, Николай Михайлович. Жизнь-то какая у вас произошла — подумать тяжко. А в награду что? Опять-таки одному, до старости лет. Когда умрет кто — легче: оплакал, перестрадал…

— Да, — отозвался он, словно из подземелья — глухо и отчужденно.

— Полина боится идти и к вам! Стоит ей вернуться, как прибежит Александра Тимофеевна, еще кто-то, все пойдет по-старому.

— Да.

— Вот видите! Вы и сами понимаете.

— Понимаю.

— Тогда надо что-то делать.

Он вздохнул так тяжело, вроде все это время сидел в душной комнате. В щетине усов с правой стороны все еще искрилась, вздрагивая при каждом движении, слезинка. Мокрые от слез глаза Дугина — враз припухшие и красноватые, — казались близорукими.

— Если бы она согласилась! — проговорил он, с отчаянием сжимая руки.

— Вы сами должны сказать ей об этом!

— Как я скажу?

— Подумайте.

Она оставила его в том состоянии, когда человек вынужден думать, когда он не может заглушить в себе тяжелого течения мыслей.

Вспомнив о Дугине, Татьяна снова прислушалась к мятому стуку падающих за окном капель. Она не могла определить время, но знала, что еще рано и до рассвета далеко. Боль, от которой она проснулась, где-то снова неуловимо мелькнула, но где — она не смогла понять. Ей показалось, что на диване кто-то пошевелился, повернулся на бок. Это