Путь через ночь - Фёдор Ермолаевич Чирва

— Знамо не я! Кому надобно, тот и ходил.

— Откуда вы знаете?

— Не надо было бегать вчера к рыжему, сама б узнала. Мать его пожаловала, водителя твоего. Сидела вот на этом месте.

Татьяна отшатнулась, словно Дарья Ивановна в самом деле ударила ее. Мать Василия приходила! — боже, какой позор. И они сидели вдвоем: Дарья Ивановна и она, родная мать Василия. И Дарья Ивановна теперь все знает! Что Василий просил разрешения у матери жениться на Татьяне, что он ночевал у нее, что… Боже, боже! Она беспомощно оглянулась, словно кругом — на полу, на табуретках, на столе и кровати, на диване — везде были его следы, оставленные посещениями, встречами, разговорами, и их уже невозможно спрятать, скрыть, уничтожить. И, не видя их, она еще мучительнее ощущала их присутствие.

— Вот и не знаю теперь: к рыжему ходишь или опять дуришь меня, — не давая Татьяне ответить, добавила она. — Мать-то какая у него интеллигентная женщина. Говорит: сраму боюсь! Будто и слушать не хочет твой водитель о старой невесте, на глаза ее не надо ему… Понятное дело, с замужней бабой мужику все двадцать четыре удовольствия враз! Что захотел, то и делай. Не то что…

Она говорила и говорила, как бы без конца лила воду на мельничное колесо: оно крутилось, скрипело, стонало, а кругом была вода и вода. Не думая оправдываться, — да это было бы и нелепо, когда Дарья Ивановна оказалась осведомленной из самых надежных источников, Татьяна прошла в комнату и упала на постель. Она слышала, как скрипнула за нею кухонная дверь. Но прежде чем дверь закрылась, донеслись слова: «Поискала бы себе другую квартиру…» Она лежала не шевелясь, задыхаясь в подушке, и с трудом догадалась, чего ей не хватает: слез. Но их не было. И заплакать сейчас было бы полнейшим унижением самой себя.

4

Прежде чем войти в проходную, она оглянулась: не смотрит ли на нее кто со стороны. Татьяне казалось, что мать Василия обязательно станет преследовать. Будет пытаться отговорить от встреч с сыном, усовестить — как всякая мать, желающая сыну добра. Ведь все зло, на взгляд матери, заключается только в Татьяне: сыновья удивительно скромные существа, агнцы, телки, и если они начинают встречаться с женщиной, то не иначе как соблазненные кем-то. В таких случаях постоянно вытаскивается на свет единственный аргумент: «Тебе что, мало девушек?»

Она обернулась всего на миг, чтобы посмотреть, в то же время не привлечь внимания на себя. И успокоилась. Со всех сторон к комбинату шли женщины — до начала работы оставалось пятнадцать минут. Яркая афиша извещала текстильщиц, что в ночь на первое января состоится грандиозный бал-маскарад, с танцами, играми и другими затеями. Рядом афиша — меньше, в четверть первой, — была занята всего одним словом: ЛЕКЦИЯ. Остальное: о чем лекция, где и когда, лепилось худосочными полосками по верху и по низу, задавленное и оттиснутое основным.

— Здравствуй, Таня!

Голос заставил замереть на месте, затаить дыхание. Буквы на афише ожили, зашевелились, стали сползать в сторону.

— На маскарад собираешься?

Нет, конечно! Но она не могла пошевелить языком. Как это Василий решился подойти, на виду у всех, перед сменой, когда на работу идут сотни женщин! Вот теперь будет разговоров. Где-то позади или сбоку идет Клавдия, смотрит на них со злой усмешкой. Нет — так ей немедленно другие передадут: видели парочку!

— Мне с тобой надо поговорить, — сказал Василий, не обращая внимание на ее молчание.

Это уж слишком! Нашел время и место. Татьяна круто повернулась, собираясь уйти, но он успел взять ее за руку.

— Десять минут можешь найти?

— О чем говорить? — пугливо спросила Татьяна: не могла же она начать вырываться, тем самым еще больше обратить на себя внимание, на то, что стоит с Василием.

— О тебе поговорить.

— Обо мне нечего.

— Только на десять минут можешь прийти? На переезд. Придешь? Часов в семь вечера.

— Приду, — коротко бросила она, лишь бы прекратить разговор.

— Буду ждать, — с надеждой ответил Василий и, не прощаясь, повернул в другую сторону.

Она вошла в цех в числе последних, досадуя на себя, что остановилась у афиши, что разговаривала с Василием и пообещала прийти на свидание. Именно на свидание, какой у нее может быть с ним разговор? Слишком много воды утекло с тех пор, когда им было о чем говорить. Конечно, она не пойдет на переезд в семь часов вечера: нечего там делать. Если он явится, пусть поймет, что прошлого назад не воротишь.

— Жива-здорова? — что-то слишком любезно встретила Татьяну Надежда Прахова.

— А что мне, — громко сказала она, зная глухоту ткачихи.

— Конечно, чего? — дружелюбно ответила Надежда. — Я в твои годы… — но не сказала дальше, что именно она делала или какой была двадцать лет назад. Подошла ученица Агнессы — эта неженка с химической завивкой, Татьяна почему-то ее недолюбливала, — подала Надежде конверт. Взглянула так, будто хотела сказать: «Тоже мне, ученица!»

Татьяна знала, что письмо от Варвары Петровны. Она их слала аккуратно раз в две недели. Вчера письмо обошло половину ткачих: читала Агнесса, Клавдия, Настя Свистелкина, еще кто-то — близкие Варваре Петровне. Сегодня оно начало свой путь с Надежды. Она подержала в руках конверт, прочла адрес, посмотрела на обратную сторону и протянула Татьяне.

— Читай вслух!

Начиналось оно знакомым выражением, словно Варвара Петровна сама говорила с листка бумаги: «Здравствуйте, мои дорогие бабы!» — с присущей ей интонацией. Писала, что много приходится заниматься, знакомиться с новыми машинами, учиться трудовому волшебству ивановских ткачих. Но главное, на взгляд Татьяны, было в конце письма. «Скучаю о вас, мои дорогие бабы, просто тоскую. Были бы крылья, летала бы к вам каждый выходной день. Передаю свои горячий привет Агнессе, Людмиле, Нине, Клавдии, Надежде…» Татьяна прочла все имена, их было около двадцати. Но слова: «Татьяне» — не встретила. Понятно, не могла же Варвара Петровна перечислять всех ткачих, однако было неприятно, что о Татьяне она забыла. После перечня, еще до точки, значилось: «и другим». Но имела ли в виду Варвара Петровна среди «других» Татьяну? Вряд ли, подумала она, возвращая письмо Надежде.

— Ничего, дождемся, — уверенно проговорила Надежда. — Как думаешь?

— Дождемся, — поддакнула Татьяна, что ей оставалось еще сказать.

— Вставай-ка, берись сама за дело. А то из меня учительша неважнецкая. Вот, смотри, — стала показывать на основу, на челнок, поясняя процесс работы, рассказывая между тем, что сама она случайно ткачихой стала, никто не учил. Уборщицей была, приглядывалась, прислушивалась — глухота после наступила, — помогала ткачихам. Потом раз заболела одна, а подменной нет. Туда-сюда — станки стоят. Ну и дали