Путь через ночь - Фёдор Ермолаевич Чирва

с Надей. Скоро вернется. Так вот, сижу я рядом с ней, в коридоре, на скамеечке, а Поля и говорит: «Не уходи, Коля!» И вспомнилось мне, Татьяна Ефимовна, как говорила она мне эти слова десять лет назад. Господи, думаю, да откуда же мне снова счастье пришло? Знаете, ну хоть плачь, слезы из глаз текут! Куда я от тебя уйду, говорю ей, жить нам да жить с тобой. Полюшка! И она плачет, слезы утирает. Расстроился я, рассказать невозможно.

— Ее уже перевели в другую палату?

— Как же, перевели! Три новых женщины и она, четверо выходит. А палата, что зал какой: просторно, чисто, воздух приятный.

Татьяне хотелось сказать: что же вы больницы боитесь, к врачам не ходите? Видишь как там, не нахвалишься!

— О Наде, говорит, сильно соскучилась, — продолжал Дугин. — День и ночь, говорит, вспоминаю. Привести опять просила. Свожу, свожу, обязательно. Женщины с нею лежат, видать, самостоятельные. Особенно одна, видная такая, серьезная. На костыле ходит. Поскользнулась и попала под машину, вот ногу и повредила. Со мной беседовала эта женщина, Верой Ивановной звать. Тоже советовала переехать куда-нибудь, поместить Полю в новую обстановку. О себе рассказывала, замужняя, трое детей.

Дугину необходимо было выговориться, поведать все, что составляло сегодня его радость, саму жизнь, и Татьяна терпеливо слушала подробности о «серьезной женщине», о разговоре с врачом, о том как Полина поцеловала его в щеку, когда он собирался уходить. Последняя подробность была рассказана особенно трогательно, будто Дугину было всего семнадцать лет и Полина наградила его первым девичьим поцелуем.

— На что же вы решаетесь теперь, Николай Михайлович? — спросила Татьяна, зная, что и врач и та женщина советовали ему куда-нибудь уехать, отвлечь Полину, изолировать от баптистов.

— Ума не приложу, — ответил он, сразу растеряв радость. — Надо уехать, но куда? Думаю вот.

— А с Полиной не говорили о переезде?

— Согласна она. Хоть куда, говорит, лишь бы вместе.

— Надо решать.

— Надо, надо, Татьяна Ефимовна.

— Когда ее выпишут?

— Недели через две. Врач сказал: будет доводить до полного выздоровления. Какой человек!

Татьяна знала, что причинит ему боль, но не побоялась спросить, все равно когда-то придется Дугину подумать над этим:

— Так кто, Николай Михайлович, бог помогает больным или врач?

Он не уклонился от ответа, хотя и сказал окольно:

— Не надо, Татьяна Ефимовна. Я ведь давно родился, все понимаю.

— Что же теперь говорят братья и сестры?

— У них свое, — ответил он со вздохом.

— А у вас?

— У меня… ничего. Пустота.

— Так и должно быть. Не все сразу. И у Нади пустота, только она еще ничего не понимает. А поймет, пойдет за матерью: сначала в религию, потом в больницу. Или сразу в дом умалишенных. И Маня пойдет, если не умрет от водянки. Вот она вера — во что? Кто спасся благодаря молитвам?.. Извините, Николай Михайлович, я вам неприятные вещи говорю. Да ведь это правда, никуда не денешься от нее.

— Правда, — неуверенно кивнул он.

— Слава богу, прозревать стали. Если бы не этот случай, все бы еще у родной жены гостем иногда сидели у печки, она вас даже в передний угол не приглашала. А уйдете от «братьев», поможете еще двум близким настоящий свет увидеть.

— Вы-то как, Татьяна Ефимовна, — перебил Дугин. Ему, видать, было больно слушать ее слова.

— По-старому, Николай Михайлович. Я сама себе хозяйка, куда хочу, туда и поворочу.

— Что же у вас с Василием, без продолжения?

— Что у нас с ним может быть! — и рассказала о последней встрече, о разговоре, не постеснялась поведать и самое неприятное: Дарья Ивановна намекает подыскивать квартиру.

— Знаете, я сейчас за вас больше беспокоюсь, Татьяна Ефимовна, чем за себя. Ведь это вы… даст бог наладится моя жизнь, за вас мне молиться, за ваше участие.

Это было сказано искренне.

Глава вторая

1

— Тетя Таня! Какой выпал снег!

— Всю ночь валил, — подтвердила Александра Тимофеевна. — На новый год не собрался, так теперь старается.

Татьяна подошла к окну, взглянула на улицу. Не снег, а белый покой покрывал ее ровной чистой одеждой. Безмолвный белый покой, которого так недостает иногда домам, деревьям, людям, всему на свете в мире солнца, ветров и дождей. Снег накрыл выбоины на дороге, кучу мусора под окном, разбитый кузов автомашины и ее, Татьянино, несчастье. Словно не было больше ни зла, ни добра, ни комбината и глуховатой Надежды Праховой, ни надобности идти куда-то, делать что-то: белый покой остановил все, окутал тишиной вечности. И люди закрылись в домах, отделились друг от друга безмолвием, уединились от сует, вступив в жизнь совсем иную, предсказанную пророками несколько тысяч лет назад.

— Холодно, наверно, тетя Таня, на дворе.

— Не знаю, Маня.

— На проводах — посмотрите: дорожки белые!

— Не приставай, Маня, к Татьяне Ефимовне, — вежливо одернула ее Александра Тимофеевна. — Тебе лишь бы поговорить, а у человека дела.

— Сегодня воскресенье, — отозвалась Татьяна. — Не работаю я.

— Так отдохни. Посиди.

— Не умею сидеть без дела.

— Как и я, — подхватила Александра Тимофеевна. — Все на ногах. То одно надо, то другое подоспеет. А на помощников моих надежда плохая. Маня совсем ребенок, Витя — день-деньской на службе. Сама и кручусь по дому.

Нет, от сует ничем не отгородишься. Белый покой постепенно нарушался. На улицу выбежал мальчуган из противоположного двора, огляделся по сторонам, бросился на дорогу, топча в рыхлом снегу петляющую тропку. Вошел Виктор, свалил у печи охапку дров. Поздоровался, смущенно глядя на Татьяну. Загромыхала ведрами Маня, собираясь к колодцу за водой.

— Сбегаю я на минутку к брату Николаю, — Александра Тимофеевна набросила платок, телогрейку. — Готовьте тут, Витя, я быстренько. — Оделась, ушла.

Татьяна вздохнула. Все ей было непривычно в этом доме: тихий говор, странная дружба семьи — до излишней услужливости, хрустяще накрахмаленные занавески, простыни, наволочки, к которым боязно прикасаться, чтобы не помять.

— Как спали, Татьяна Ефимовна?

— Спасибо, Виктор. Я, видать, простыла, голова побаливает.

— Пройдет, Татьяна Ефимовна, — от него еще пахло холодом, свежим воздухом улицы. — Позавтракаем — ложитесь, отдохните.

— Сегодня хочу к Полине сходить.

Он помолчал, посмотрел на дверь:

— Скоро, говорят, она домой возвратится.

— Видно, скоро.

— Да-а, — протянул в раздумье и умолк.

Александра Тимофеевна вернулась слишком быстро. Сбросила телогрейку, пошаркала в русской печи ухватом, переставляя одни чугунки из загнетки в печь, другие вытаскивая совсем. Ее полные груди под кофтой трепыхались и, казалось, стонали от порывистых движении. За столом она раза два взглянула на Татьяну так, будто хотела сказать что-то очень колкое, но утерпела, оставила на другой раз. Татьяна сразу заметила: Александра Тимофеевна расстроена.

После завтрака