Путь через ночь - Фёдор Ермолаевич Чирва

Александра Тимофеевна позвала Виктора в другую комнату, прикрыла за собою двери. Семейное совещание длилось минут пятнадцать; Татьяна успела вымыть посуду, убрать со стола. Виктор вышел из комнаты озабоченный, хотя и старался казаться спокойным. Он тут же оделся, сказал: «Так я немного похожу». Татьяне тоже хотелось пойти, побродить по рыхлому снегу. Главное, рассеяться, сбросить какую-то часть груза дум, от которых, наверно, и шумело в голове.

— Вот так в этом миру и хлопочешь, — сказала Александра Тимофеевна, присаживаясь на стул. — Туда, сюда — и день в сторону. А придет время, ничего тебе с собой на тот свет не понадобится. Все оставишь, все бросишь. Прах и тлен наша земная жизнь, Татьяна Ефимовна. И короткая, и сумасбродная. Говорят, старые люди по двести лет жили. А тем, что после нас будут, дак им еще меньше срок уготован. Лет по двадцать. Родился, подрос, а тебя уже господь к себе забирает. — И согласно кивнула: — Оно лучше, меньше человек греха натворит за такую короткую жизнь. Испытаний меньше.

— Как же тогда семьи будут? — без интереса спросила Татьяна.

— Будут как-то! Без отцов дети повырастают, без матерей.

— Плохо это!

— Чего хорошего! Сейчас все машины кругом, а потом человеку совсем нечего станет делать. Силы-то не будет пользовать, вот и охлябнет, квелым станет. И пойдет все на вымирание. Маня! — окликнула она дочь: — Вымой туфли Татьяне Ефимовне! Да просуши хорошенько. К теплу близко не ставь, а так, в сторонке.

— Не надо! — запротестовала Татьяна. — Я сама!

— Сиди, милая, — остановила ее Александра Тимофеевна. — Маня помоложе. Ей не в труд такое.

— Я хотела… сходить на улицу, — добавила Татьяна, но Маня уже протирала мокрой тряпкой ее туфли.

— Пойди, пойди, погода нынче приятная. Я тебе сейчас сапоги достану, самая подходящая обувка для снега. И сухо и тепло. Маня! Вынь из ящика резиновые сапоги. Да посмотри: там носки должны быть шерстяные. — Подождала, пока дочь копалась в ящике под кухонной кроватью, спросила: — Есть? Давай сюда! Вот, померь, надень на ногу.

— Они же совсем новые! — воскликнула Татьяна.

— Новые, — кивнула Александра Тимофеевна. — Надевай, надевай. Вишь, как хорошо! Вот и ходи, мне-то ни к чему они.

Сапоги оказались в самый раз. Мягкие, блестящие, они смотрелись на ноге удивительно красиво. Татьяна смущенно поблагодарила Александру Тимофеевну.

— Не за что, — остановила та, — небольшой подарок. У нас так заведено: помогать один другому. Говорят: баптисты! А кто как следует вник в нашу веру, в нашу жизнь? Только болтают.

Татьяна насторожилась, думая, что Александра Тимофеевна начнет расхваливать религию. Но та махнула рукой, мол, что зря толковать. И добавила:

— Хочет человек молиться — пусть, кому какое дело. Религия не запрещена. В законе о том сказано.

Татьяна согласилась, что это так.

— Так ты, Ефимовна, к сестре Полине собиралась? — повернула разговор Александра Тимофеевна.

— Схожу сегодня.

— Я ей соберу кое-чего. — И тут же распорядилась: — Маня, приготовь сестре Полине подарок. Там все, в шкафу. Заверни поаккуратней.

Для Татьяны ее слова означали: надумала, то и пойди сейчас, зачем время тянуть. Она собралась, взяла сверток, приготовленный Маней. Александра Тимофеевна смахнула с ее пальто прилипшую где-то нитку и напутственно попросила:

— Посмотри на нее, Ефимовна, хорошенько, на Полюшку. Не доверяю я врачам этим, как бы хуже чего не сделали. Сама думала навестить, да где мне!.. Что говорит послушай. Расскажешь мне подробно. Она у нас была святая душа, столь уж благолепна — сказать трудно. А с братом Николаем, с супругом ее, ты, Ефимовна, не особенно распространяйся. Не нравятся мне некоторые его разговоры: пустомыслие находит!.. Расскажешь после о сестре Полине. Иди, иди, Ефимовна, в час добрый!

Следовало разобраться в событиях последних дней, разложить все по местам, взглянуть со стороны, чтобы оценить общим словом: «хорошо» или «плохо». Будущее так не разглядишь, его могут изменить десятки совершенно непредвиденных обстоятельств. А прошлое — все на виду. Из него не изымешь ничего и ничего в него не добавишь. Оно как завершенное здание, сданное в эксплуатацию и обласканное светлыми улыбками людей, а может, как могильная плита, вызывающая только скорбные воспоминания.

Вторые сутки Татьяну окружало настойчивое внимание Александры Тимофеевны, Мани и Виктора. Вторые сутки она носила на себе их взгляды, дыхание, тихие голоса. Постепенно она переходила в собственность этих людей, их дома, хотя по-прежнему считала себя независимой, как и раньше, в доме и обществе Дарьи Ивановны. Главное — независимой, это был маяк, на который Татьяна всегда держала направление.

Начиная разбор событий последних дней, Татьяна неизменно воскрешала в памяти вечер, проведенный с Василием. Этот вечер послужил стартовой полосой для стремительного рывка во что-то новое. Они не виделись недели три после поездки и довольно странного объяснения. Похоже было, что Василий умышленно избегал встреч с Татьяной, при желании он мог найти время для этого. И избегая, будил и будил в ней подробности встречи. Конечно, он хотел ей сказать тогда многое, определенно хорошее. Он специально подъехал на машине, чтобы не стоять на холоде, не быть похожими на молодых влюбленных, которые не имеют пристанища для встреч. Татьяна вела себя в тот вечер крайне раздраженно. Она нагрубила ему, обидела. Можно было все сказать по-иному, без зла, без выкриков. Ей хотелось извиниться перед Василием, попросить у него прощения. Но он не показывался. И когда они встретились, Татьяна постаралась быть более внимательной, чем прошлый раз. Они долго бродили по улицам, говорили о погоде и других мало что значащих для них вещах, старательно избегая воспоминаний о прежней прогулке. Василий пригласил Татьяну зайти в кафе. Она согласилась. Было пиво, играл джаз, время шло незаметно. Они сидели как старые знакомые, как друзья детства, не опасающиеся, что дружба может перейти в любовь. Оттого им обоим было легко и весело. Выйдя из кафе, они еще долго бродили, то молча, то смеясь над чем-то, что в другое время и не вызвало бы смеха. Шел снег, подмигивали огни светофоров на перекрестках.

Когда Татьяна вернулась домой, был второй час ночи. Дарья Ивановна не спала. Она посмотрела на Татьяну с презрением. Татьяна отлично поняла этот уничтожающий взгляд. Люди не бывают добродетельными бессменно, изо дня в день, из года в год; кто делает добро, тот имеет право когда-то получить обратно часть добра. Татьяна, по мнению Дарьи Ивановны, платила только злом, черной неблагодарностью.

— Я была… — заговорила Татьяна, совсем не собираясь оправдываться, но чтобы нарушить молчание.

— Вижу, — перебила ее Дарья Ивановна. И добавила: — Ищи себе квартиру. Хватит.

— Хорошо, уйду, — ответила Татьяна. Она давно знала, что это может случиться.

— Вот и уходи.

Куда она